— Подожди чуть-чуть. Сейчас принесу. Я быстро.
За половину дня он выбрал из дворового колодца всё, что там оставалось. На дне едва набиралась мутная четверть ведра, а нужно было гораздо больше. Тогда в сарае нашлось коромысло. Богдан повесил на него два ведра и отправился к дальнему роднику в лесу — примерно за километр. Тот пока ещё не высох.
Каждый поход отнимал больше часа. Солнце пекло нещадно, вода выплёскивалась через края, дерево давило на плечо, рубаха насквозь пропиталась потом. Добравшись обратно, он поливал землю вокруг Мирославы и снова шёл к роднику. День тянулся от одного наполненного ведра до следующего, от источника до поляны и обратно.
Под вечер Богдан потерял счёт этим возвращениям. Ноги дрожали, взгляд затуманивался. Ладони, которыми он придерживал коромысло, были стёрты до крови. Барс не отставал, тихонько скулил от тревоги, а хозяин продолжал идти. Он понимал, что силы кончаются и недолго самому рухнуть на тропинке. Но стоило воде стечь по сухим плечам Мирославы, как оживали один или два цветка, проступал слабый румянец. Увидев это, Богдан опять брался за вёдра.
Последний раз он вернулся уже после наступления темноты. Вылил воду и тут же опустился возле неё на мокрую землю, спиной к стойке тента. Закрыл глаза. Даже подняться сейчас казалось невозможным. Он чувствовал, как ноет плечо, как пульсируют содранные ладони, и не мог заставить себя пошевелиться.
— Прости, на сегодня всё. Ещё раз не осилю, — с трудом выговорил он.
Его ладони коснулись дрожащие пальцы. За день земля отпустила Мирославу немного выше, и одна рука почти до локтя оказалась свободна. Ею она осторожно накрыла его исцарапанную руку.
— Ты ведь себя совсем измучил. Ради меня… Зачем же так?
— А как иначе? — пробормотал он, не поднимая век. — Смотреть, как ты умираешь?
— Мог бы уйти, — произнесла она, и голос сорвался. — Разве ты мне что-нибудь должен? Ты приехал отдохнуть на лето, на охоту походить. А теперь надрываешься с вёдрами, руки в кровь сбил из-за неизвестно кого. На твоём месте другой давно бы всё оставил и уехал.
Богдан открыл глаза. Совсем рядом белело её лицо — живое, встревоженное. Несколько мгновений он молчал, а потом неожиданно для самого себя заговорил о том, о чём прежде не рассказывал никому:
— Я за дедом три года ухаживал. Вот примерно так. Ночами не спал, мыл его, кормил… А когда дед умер, первая мысль была: всё, свободен. Больше от меня ничего не требуется. Не о том, как жаль деда, подумал, понимаешь, а об этом.
Он смотрел мимо неё, туда, где за темнотой угадывался лес.
— Как же мне потом стыдно было. До сих пор не отпускает. Я ведь с тех пор от людей прячусь. Сюда убегаю, в лес, лишь бы снова не отвечать за кого-нибудь. — Он невесело усмехнулся. — И вот пожалуйста: ты из земли выглядываешь, а я снова с водой бегаю. Хоть смейся.
Мирослава оставалась серьёзной. По её неподвижности он вдруг понял, что ничего не сумел от неё спрятать: ни старую усталость, ни одиночество, ни тот стыд, с которым давно свыкся и о котором молчал.
— Ты тогда не оттого облегчение почувствовал, что дед тебе был не дорог, — тихо сказала она. — Ты один всё нёс и устал до последнего предела. Богдан, за это не стыдиться надо. Тебе было больно.
Он вздрогнул. Никто прежде не говорил с ним об этом — тем более так просто, так верно. Горло сдавило, и Богдан отвернулся, будто ему понадобилось посмотреть на пса. Прокашлялся.
— Ну, хватит… Наговорила тоже, — буркнул он осипшим голосом.
Однако ладонь оставил под её пальцами. Они сидели рядом на тёмной влажной земле: человек, выбившийся из сил, и хранительница, ещё не до конца вышедшая наружу. Продолжать разговор не требовалось. Барс вздохнул и растянулся возле них, а вокруг по-прежнему стояла душная ночь без малейшего движения воздуха.
За лесом, у самого горизонта, вдруг проступило слабое оранжевое сияние. Погасло, мелькнуло ещё раз. По чёрному безоблачному небу беззвучно прошла сухая зарница. Богдан нахмурился. В деревне он слышал, чем может обернуться гроза без дождя, когда всё вокруг пересохло. Но сейчас усталость не давала всерьёз обдумать увиденное, и он ещё не представлял, насколько близкой вскоре окажется эта опасность.
Спустя два дня пришлось с утра ехать в райцентр. Богдану совсем не хотелось оставлять поляну, однако продукты закончились. К тому же нужно было пополнить телефонный счёт: оставаться без связи нельзя. Он собирался добраться туда до обеда и к вечеру вернуться. Перед отъездом обильно полил Мирославу, заполнил бочку доверху и велел Барсу сторожить. Пёс выглядел так, будто поручение понял.
Старый, порядком разбитый внедорожник покатил по пыльному просёлку. В райцентре всё затянулось: очередь, изнуряющая жара, возня с бумагами. Уже на обратной дороге Богдан увидел на обочине людей. Они шли навстречу целыми семьями, несли узлы, вели детей и гнали скотину. Испуг делал их лица серыми. Он сбросил скорость, опустил стекло:
— Что у вас случилось?
— Пожар! — ответил на ходу пожилой мужчина. — Возле деревни лес занялся, ветром прямо на дома тянет. Уезжай, парень, пока ещё проехать дают!
Лишь теперь, подняв взгляд над пыльной дорогой, Богдан заметил дым. Тяжёлый бурый покров закрыл едва ли не половину неба над лесом. На мгновение он оцепенел. Потом одна мысль вернула ему способность двигаться: Мирослава осталась там. Её всё ещё держит земля. Всем остальным есть куда бежать, а ей — некуда. Он с пугающей ясностью увидел её посреди поляны: она даже отодвинуться от надвигающегося огня не сможет…
