Утром он собирался торопливо, сердясь и стараясь ни на чём не задерживать взгляд. В багажник полетели спальный мешок, ящик опустевших банок и ружьё. Стрелять из него за всё лето Богдану так и не довелось. К рассвету внедорожник был готов в дорогу.
У калитки стояла Мирослава в пёстром платье. Из косы выглядывали синие цветы. Барс прижимался к её ногам, потом бежал к хозяину и опять возвращался: никак не мог понять, куда ему теперь деваться, за кем идти.
— Барса пока оставлю тебе, — сказал Богдан, разглядывая что-то возле машины. — Хоть компания будет.
— Ладно, пусть остаётся.
— Доберусь и позвоню… — Он осёкся. — Вот дурак. Куда ж тебе позвонишь.
Мирослава снова улыбнулась.
— Лучше приезжай, когда получится. Для тебя лес открыт всегда.
За рулём он ещё пытался подобрать слова. Не эти неловкие, случайные, а те, ради которых стоило сейчас остановиться. Во рту пересохло, и сказать ничего не получилось. Богдан лишь коротко кивнул, завёл двигатель и поехал. В зеркале ещё долго виднелась пёстрая фигурка возле калитки. Она махала ему вслед, пока поворот за последним домом не закрыл деревню.
Половину дня заняла дорога. Вдоль асфальта тянулись столбы и рекламные щиты, попадались посты дорожной полиции. Чем ближе был город, тем гуще становился поток машин, тем больше людей мелькало вокруг. Всё узнаваемое возвращалось к Богдану, словно должно было успокоить: вот она, прежняя жизнь, можно опять принадлежать только себе. Однако вместо облегчения он чувствовал пустоту.
Квартира встретила чистотой и тишиной. Здесь всё было его и всё казалось чужим. Бросив привезённое, Богдан опустился на диван. За окнами шумели люди, целый миллион людей, которым не было до него никакого дела. Он щёлкнул телевизором, почти сразу выключил его и поставил чайник.
Над кружкой закружился пар, и перед глазами возникла Мирослава. Как обхватывала такую же кружку пальцами, как замирала возле радио, вслушиваясь в незнакомую мелодию. Богдан сидел у стола и смотрел то на чай, то в серое окно. Так и дождался темноты…
