Днём солнце по-прежнему пригревало, зато после заката уже тянуло осенью. Утренняя трава холодила ноги росой; среди зелёных крон всё чаще попадались отдельные жёлтые листья. Мирослава с каждым днём становилась бодрее. Земля понемногу восполняла всё, что её хранительница отдала, сдерживая пожар.
Ещё недавно ей приходилось учиться ходить, а теперь Богдан едва поспевал за ней. Она взбиралась на деревья с беличьей лёгкостью и звала его за собой: то показать запруду, которую соорудили бобры, то найденную барсучью нору, то полянку, за одну ночь покрывшуюся грибами. Обычная человеческая жизнь тоже оказалась ей по силам, хотя он ожидал совсем другого.
Растапливать печь Мирослава уже умела. Правда, поначалу она чуть не спалила дом: обращаться с огнём ещё не умела. Мирослава даже уговаривала поленья загореться и искренне удивлялась, что без спичек они её не слушаются. Освоилась и с ложкой, хотя ела совсем мало. Воды, солнечного света и нескольких ягод ей было достаточно. Зато чай пила охотно: любила наблюдать за струйками пара и обнимать тёплую кружку ладонями, даже когда вокруг стояла жара.
Как-то Богдан вышел на крыльцо и увидел у неё старенький транзистор. Прижав приёмник к себе, Мирослава боялась пошевелиться: из ящичка лилась тихая музыка. С таким лицом, наверное, узнают нечто невероятное, чему никак не находится объяснения.
— Слышишь? Там кто-то поёт, — прошептала она. — Они как туда поместились? Прямо в эту коробочку?
— Никого там нет. Это радиоволны, — ответил он. — Тут в двух словах не расскажешь.
Мирослава вздохнула, бережно придерживая приёмник.
— Что ни спроси, всё долго рассказывать. Столько чудес умеете делать, а сами живёте, будто ничего удивительного.
Вечерние разговоры на крыльце стали привычкой. У ног посапывал Барс, из травы доносилось стрекотание, над тёмными деревьями поднималась огромная августовская луна. Мирослава рассказывала, где устраивается на ночь каждый лесной житель, кто с кем не ладит и какое дерево в лесу старше всех остальных. Даже шорох осин перед дождём был для неё понятным разговором.
Богдану оставалось рассказывать о другом: о подземных поездах, светофорах и городе, где можно каждый день проходить среди тысяч лиц, так и не встретив знакомого. Подтянув колени к груди, она слушала внимательно, не отворачиваясь. Постепенно он тоже перестал смотреть куда угодно, лишь бы не ей в глаза.
Когда именно всё переменилось, Богдан не смог бы сказать. Просто её плечо рядом стало необходимым. Собирая ягоды, он откладывал самую спелую для неё. Утром уходил по делам и вскоре уже торопился домой. Вовсе не затем, чтобы вовремя принести воду: без Мирославы дом снова казался нежилым, и от этого знакомого по прежним годам холода хотелось скорее избавиться.
Однажды она устроилась возле него у остывавшей печи. Сонно свернулась, прижалась боком и затихла, не видя в этой близости ничего, кроме возможности согреться рядом. Так лесной зверёк укладывается в своей норе. Богдан давно перестал возражать. Лежал, вслушивался в ровное дыхание и разглядывал потолок, едва различимый во мраке. Столько лет ему хотелось побыть одному. Теперь впервые хотелось обратного.
Но стоило признаться себе в этом, как вспоминался календарь. Двадцать восьмое августа. Первого сентября пора выходить на работу. В городе оставалась квартира, счета, вся привычная жизнь, которую он только отложил на лето и к которой всегда возвращался в назначенный срок.
Он прикидывал: выехать утром двадцать девятого, потратить на дорогу половину дня. Оставшиеся часы и тридцатое число посвятить городским делам, чтобы к началу работы всё уладить. Удобный расчёт, придраться не к чему. Только для Мирославы в нём места не находилось. Забрать её в город было невозможно, а решить, как жить без неё, он не мог.
Богдан отмахивался от этих мыслей, убеждая себя, что ещё успеет разобраться. Дней становилось всё меньше, а ясности не прибавлялось. Там, среди огня, он действовал, хотя было страшно. Сейчас же страх оказался сильнее: он заставлял молчать и откладывать неизбежное.
Вечером перед отъездом заговорила Мирослава. До этого она ждала, что он сам решится, но Богдан так ничего и не сказал. Сидя на крыльце, она смотрела на луну и произнесла негромко:
— Ты скоро вернёшься в город. Я замечаю: каждый день всё грустнее становишься, всё подсчитываешь что-то.
Богдан крепко сжал челюсти. Ответ застрял там же, где обычно застревали самые нужные слова.
— Ты ведь только лето собирался здесь прожить, — продолжала она ровным голосом. — А оно заканчивается. У тебя там работа, жильё, люди. Там всё, к чему ты привык. Не надо думать, будто ты передо мной в долгу. Столько, сколько ты сделал, я и просить не могла. Ты помог мне вырасти. Вернулся за мной в огонь. Научил ходить.
На последней фразе голос дрогнул. Мирослава помолчала, справилась с собой и всё-таки повернулась к нему.
— Я этого никогда не забуду. Сколько бы ни прожила, а жить мне долго. Но оставаться ты не обязан. Правда, Богдан. Езжай. Я уже хожу, за водой сама доберусь. А зимой усну в земле, как мне и положено. Со мной всё будет хорошо.
Она попыталась улыбнуться. Улыбка получилась такой доброй и такой трудной, что у него болезненно сжалось внутри.
— Только себя не изводи, пожалуйста. И меня жалеть не надо. Если человек рядом лишь потому, что его не отпускают, разве кому-нибудь от этого хорошо?
Её слова подняли в нём прежний страх, о котором он говорил той засушливой ночью. Снова стать необходимым кому-то. Взять на себя чужую жизнь, подчинить ей собственную — и однажды, как случилось с дедом, ужаснуться своему стыдному желанию освободиться. Ведь теперь пришлось бы отказаться от работы, от города, от всего знакомого. Остаться в глухой деревне возле леса с той, которая даже за его край не может уйти надолго.
Не до осени, не на год. До конца жизни. От одной мысли об этом перехватывало дыхание. А Мирослава ещё и облегчала ему отступление. Не требовала, не хватала за руки, не плакала. Она попросту не умела удерживать человека упрёками. Любовь для неё означала позволить ему уйти, если он этого хочет.
— Наверное, ты верно говоришь, — выдавил Богдан, испытывая к себе почти отвращение. — Надо съездить. Понять, что с работой делать, с квартирой. Да и самому немного разобраться.
По её лицу скользнуло что-то болезненное и тут же исчезло.
— Поезжай, конечно, — ответила она еле слышно. — Разберись спокойно…
