Мирослава снова посмотрела туда, где вдали зажигались огни. В её взгляде была тихая, почти светлая печаль. Богдан молчал. В конце августа заканчивалось лето; в городе оставались квартира, работа, чужие машины — всё, чем он жил прежде. Для него дорога всегда была открыта. Захотел — сел и уехал в тот же день. У неё такой возможности не существовало. Ни завтра, ни потом, даже на один день. И впервые за много лет мысль об отъезде не обещала привычной свободы. Уехать сейчас значило бы сбежать. Всё привычное вдруг увиделось иначе: работа, к которой предстояло вернуться, квартира, дорога домой. Раньше он не задумывался, что возможность уйти принадлежит только ему, а Мирослава останется здесь независимо от своего желания.
Прежде чем знакомить Мирославу с людьми, пришлось заняться её видом. Это оказалось сложнее уроков ходьбы. Босую девушку в одной мужской рубашке по деревне не проведёшь. А у Богдана из вещей были ещё одна такая же рубаха, старая телогрейка и запасные штаны, непомерно широкие для Мирославы.
Половину дня он искал выход и наконец отправился к бабе Анне. Во всей деревне только ей он мог доверить такую заботу. Старуха выслушала путаную историю о городской племяннице, которая приехала без вещей: объяснять, мол, долго. Ладони её неподвижно лежали на клюке. Когда Богдан замолчал, она прищурилась.
— Плохо у тебя выходит неправду говорить, Ковальчук. Ну, показывай свою племянницу.
Спустя час баба Анна сама дошла до дедова дома у леса. Богдан к этому времени привёл туда Мирославу. Они держались под деревьями, а там, где было трудно пройти, он брал девушку под локоть. Увидев её, старуха остановилась на крыльце. Мужская рубашка, земля под ногтями, цветы среди волос — она рассматривала всё это молча. Мирослава с таким же вниманием изучала гостью, потом наклонила голову.
— Ты пахнешь землёй и хорошими травами. В тебе тоже есть немного леса.
Баба Анна вздрогнула, несколько секунд вглядывалась в девушку и перекрестилась. Страха в этом жесте не было — только благоговение перед чем-то большим, неожиданно открывшимся ей.
— Боже милостивый… Неужели дождалась? Сама увидела!
Она обернулась к Богдану; глаза её увлажнились.
— Так вот что Степан всю жизнь оберегал. А я над ним смеялась, старая дурёха.
Промокнув глаза уголком платка, баба Анна быстро взяла себя в руки.
— Чего стоим? Заходи, доченька. Вымоем, причешем, одежду найдём. Нельзя же в таком виде. А ты, Ковальчук, во дворе побудь. Нечего тебе здесь глазеть.
Следующие два часа Богдан рубил дрова: старуха велела заняться делом и не мешать. Из раскрытого окна слышались плеск, удивлённые возгласы, её ворчание и счастливый смех Мирославы. Тёплая вода, мыло, гребень — всё вызывало у девушки восторг. Баба Анна открыла окна, обращённые к лесу, и придвинула таз к стене, возле которой под домом проходили сосновые корни. Если Мирослава утомлялась, её подводили поближе к шумящим ветвям. Она клала ладони на деревянный подоконник и переводила дыхание возле открытого окна. Близость ветвей и живых корней под домом помогала быстро восстановить силы. Старуха то и дело проверяла, удобно ли ей, а потом снова принималась за мытьё и расчёсывание, словно занималась самым обычным, привычным делом.
Когда дверь наконец открылась, Богдан выронил топор. На крыльце появилась чисто умытая Мирослава в ситцевом платье с мелкими цветочками. Баба Анна достала его из сундука: хранила с девичества, целых полвека. И оно удивительным образом оказалось впору. Светлые волосы лежали аккуратной косой, только синие цветы вынуть не удалось. Они сами вплелись между прядями и продолжали цвести. На босые прежде ноги старуха нашла поношенные мягкие башмаки.
Мирослава поправила непривычный подол и слегка смущённо посмотрела на Богдана.
— Теперь я похожа на людей? Всё как надо?
— Как надо, — ответил он с усилием, наклоняясь за топором и глядя в сторону. — Хорошо. Годится.
— Годится ему! — Баба Анна недовольно фыркнула, собирая платок. — Хоть бы ласковое слово нашёл, Ковальчук. На такую красавицу глядеть — сердце замирает.
Она легонько подтолкнула девушку к нему.
— Ступай к своему нелюдиму. А ты погоди…
Ухватив Богдана за рукав, старуха притянула его поближе и понизила голос. Теперь она была совершенно серьёзна.
— Вижу, Степаново дело взял на себя. Так уж не оставляй. Она ведь в своём урочище одна-одинёшенька. Слышишь меня?
— Слышу, — негромко ответил он.
Первая прогулка по деревне спокойной не получилась. Мирослава шла, крепко держась за Богданов локоть, и не переставала расспрашивать. Её занимали дома, ровные заборы, куры, копошившиеся в пыли. Отчего дом только стоит, а расти не хочет? Почему ограда настолько прямая? Кто такой большой там привязан? Оказалось — корова. Но зачем её держат на верёвке?
Позади постепенно собиралось сопровождение. Барс, конечно, увязался сразу. Потом из лопухов появился бесстыжий заяц. Он спокойно поскакал следом, перепугав двух местных собак. За зайцем пристроился кривой лис, над Мирославой закружили синицы. Мордочки выглядывали из кустов. Кошки, чьи-то гуси — вся деревенская живность тянулась за хранительницей, будто её увлекал невидимый поток.
У калиток останавливались люди и с открытыми ртами провожали эту компанию. Женщины крестились:
— Господи, что за напасть? Да что же это такое?
— Племянница моя, городская, — выдавливал Богдан на ходу. — В цирке со зверями занимается. Проходим, проходим.
До магазина они добрались во главе настоящего зверинца. Богдан хотел свернуть, но менять направление было поздно. Да и продукты закончились вчера, а другого магазина здесь не имелось. Он со вздохом отворил тяжёлую дверь, шагнул внутрь и пропустил Мирославу.
Оксана за прилавком сразу заулыбалась. Подалась вперёд, опираясь на него грудью.
— Ну наконец явился! Я уже думала, пропал ты совсем в своём лесу. Соскучилась ведь. Снова медовиков напекла, для тебя специально…
Увидев вошедшую следом девушку, она оборвала фразу. Одного быстрого взгляда — от цветов в косе до старых башмаков — ей хватило. Улыбка застыла, голос изменился…
