А однажды Богдан, как обычно, пришёл на рассвете и сразу понял: сегодня всё иначе. Лес ещё молчал, над мокрой травой низко стлался туман. Капли росы были крупными, тяжёлыми. Он опустил ведро и так и остался возле него, глядя на середину поляны.
Вокруг Мирославы шевелилась земля. Она то вздрагивала, то приподнималась, будто делала вдох; влажные комья осыпались и расходились в стороны. Синие цветы по окружности одновременно раскрыли лепестки. Их яркость казалась почти нестерпимой. Барс жалобно завыл и забился Богдану за ноги.
Мирослава, побледневшая, до боли прикусив губу, вытягивалась вверх. Так пробивается на свет молодой росток, которому приходится преодолевать снег.
— Что с тобой? Больно? — Богдан уже бежал к ней.
— Подхвати меня… Прошу тебя. Земля сегодня отпускает. Только не дай мне упасть.
Он подхватил Мирославу под руки. Тянуть её из земли не стал — только поддерживал, не давая упасть. Земля ещё немного не отпускала, потом словно выдохнула сыростью и разом осела. Корни разошлись сами, ни один не оборвался.
Мирослава освободилась вся и повисла у него на шее. Чёрная земля покрывала тёплое дрожащее тело, а ноги, лишь сейчас сделавшиеся настоящими ногами, не могли служить опорой. Богдан пошатнулся, прижал её крепче и замер. Хранительница пахла мокрой землёй, дождём и цветущей травой. Он обнимал её и совершенно не представлял, что делать дальше. Всё случилось так быстро, что поверить было непросто. Ещё недавно она не могла выбраться из почвы, а теперь держалась за него обеими руками, и он чувствовал, как её бьёт дрожь.
— Получилось, Богдан… — выговорила она возле его плеча. В голосе смешивались слёзы и восторг. — Вся вышла. Теперь я целая. Теперь могу стоять на земле!
— Пока что ты стоишь больше на мне, — нашёлся он.
Мирослава так радостно рассмеялась, что у него вдоль спины пробежала дрожь. И только тут Богдан заметил: истлевшее полотно окончательно распалось, оставшиеся клочья едва держались. Торопливо отвернув лицо, он стащил клетчатую рубашку и укрыл ей плечи.
— Вот, надень. Надо прикрыться.
Она удивлённо посмотрела на ткань.
— Но я ведь не мёрзну.
— Да не поэтому. Просто так нужно.
Уши у него пылали. Мирослава глядела с недоумением, без малейшей попытки подразнить.
— Кому нужно? Деревья ничего не скрывают. Звери тоже. Чего ты смущаешься? Совсем красным сделался… Ты не болен?
— Мирослава, ради всего святого, сначала рубашку надень. А про остальное потом расскажу. Тут коротко не получится.
Она послушалась его интонации, хотя смысла просьбы так и не поняла. Рукава оказались непростой задачей: с одеждой ей прежде сталкиваться не приходилось. Богдан сам застегнул пуговицы, упорно глядя мимо неё и чувствуя себя ужасно глупо. Даже ему рубашка была свободна, а Мирославе закрыла колени. Босая, перепачканная землёй, с рассыпавшимися светлыми прядями и живыми цветами между ними, она стояла перед ним, а он не мог выговорить ни слова.
— Теперь всё, — наконец произнёс Богдан. — Можно начинать.
— Начинать что?
— Учиться ходить.
Эта наука заняла немало времени и оказалась на редкость смешной. Мирослава чувствовала под землёй корни и звериные норы, знала каждую лесную веточку, но две собственные ноги слушаться её не желали. Она пробовала шагнуть, теряла равновесие, вцеплялась в Богдана и чуть не опрокидывала его следом. Приходилось заново привыкать к каждому движению: одной ногой опереться, другую перенести, удержаться и только потом сделать следующий шаг. Стоило поторопиться, и тело опять переставало её слушаться. Оказывалась в мягкой траве, хохотала, вставала — и всё повторялось. Барс метался вокруг с радостным лаем: такой замечательной игры у них ещё не было.
— Перед собой смотри, не вниз. И помедленнее, — наставлял Богдан, поддерживая её за талию.
— Как вы вообще не падаете? — Мирослава запыхалась и повисла на его плече. — Всего две тонкие опоры! У дерева сколько корней, и даже его ветер может свалить. А вы умудряетесь ещё и передвигаться.
— Долго учились. Несколько миллионов лет. Ну, попробуем снова. Сначала одну ногу.
К середине дня она сумела без помощи сделать около десяти шагов. Покачивалась, зато не падала. Вечером уже сама обошла поляну. Закончив круг, обернулась к Богдану с такой гордостью, будто совершила нечто невероятное. Он улыбнулся ей широко и совершенно по-дурацки. Хотел сдержаться, но ничего не вышло.
Ближе к закату они добрались до опушки. Шли медленно, осторожно переставляя ноги. Между редеющими стволами показалась крыша дедова дома, дальше в вечернем свете виднелись остальные деревенские крыши. У последних сосен Мирослава остановилась. Не отрываясь, следила за дымом над трубами, разглядывала дорогу и маленькие фигурки людей возле дальних калиток.
— Там столько людей… Ты ведь жил среди них?
— Жил.
Она повернулась, нетерпеливо подалась вперёд.
— Я тоже хочу посмотреть. Как у вас всё устроено, как вы живёте. Покажешь мне?
— Покажу обязательно. Только с ногами сперва разберись, а то вся деревня перепугается.
Смеясь, Мирослава шагнула за деревья, к окраине возле его дома. И вдруг качнулась. Дело было не в неловких ногах: она словно осталась без опоры, хотя почва под ней была прежней. Лицо потеряло краски, цветы поникли. Девушка отшатнулась к ближайшей сосне, ухватилась за ствол и тяжело втянула воздух. Богдан успел поддержать её.
— Что случилось? Опять плохо?
— Сейчас пройдёт. Просто дальше мне нельзя. Далеко нельзя.
Она с трудом вернулась под ветви. Почти сразу щёки порозовели, дыхание выровнялось. Здесь она снова была в своей стихии.
— Куда нельзя? В деревню? — не понял он.
Счастливое выражение впервые за этот день исчезло с её лица.
— Я ведь не просто в лесу живу, Богдан. Мы с ним одно. Пока рядом мои корни, у меня есть силы. До опушки могу дойти. За неё тоже могу выйти, только ненадолго, и даётся это тяжело. Возле твоего дома старые сосны пускают корни под самый фундамент. Там мне можно оставаться, вреда не будет. Но чем дальше от них, тем слабее я становлюсь. Среди деревенских домов силы начнут уходить. А до районного центра не хватит меня. Никогда не хватит.
Она говорила спокойно, принимая это как неизменную часть собственной жизни.
— Умру, пока буду идти. Как цветок, если его сорвать и зажать в руке. На улице я уже слабею, в открытом поле станет ещё хуже. А город для меня вообще недостижим. Есть черта, которую я переступить не могу…
