— Ну зачем же ты так… дурная. Себя-то зачем губить?
— За дождь… за ветер… много сил нужно, — едва выговорила она с закрытыми глазами. — У меня столько не было. Но ты бы продолжал тушить и погиб. Я видела.
— Значит, всё истратила на меня, — проговорил он, и внутри болезненно сжалось. — До последней капли.
— Ты ведь тоже… ради меня, — возразила Мирослава и попробовала улыбнуться. — Теперь поровну.
Дым редел. За ручьём и расчищенной полосой догорали залитые остатки пожара, шипя в лужах. Больше огонь к поляне не подступал. Богдан сидел среди мокрой земли, почерневшей по краям, и держал обессиленную хранительницу. Вокруг понемногу приходили в себя спасённые звери. Из-за брезента выбрался трясущийся Барс и ткнул хозяина холодным мокрым носом в локоть.
Они не двигались, пока Мирослава не начала дышать ровнее. Небо светлело, освобождаясь от гари.
— Я уж подумал, не выдержишь, — наконец хрипло сказал Богдан. — Даже не представляешь, как испугался.
Она открыла глаза и посмотрела на него совсем близко.
— Все спасались, уходили от огня. А ты пришёл туда за мной… — Ей пришлось остановиться, перевести дыхание. — За хранительницами прежде никто не возвращался, Богдан. Это осталось в памяти леса. Бывало, смотрители уставали и бросали нас. Просто переставали приходить, даже не оглядывались. Ты вернулся.
Она говорила тихо, с трудом, но он слышал каждое слово.
— Урочище не хранит ни имён, ни лиц. Помнит другое: шаги всё дальше, никого на тропе, корни без воды. Что ты меня оставишь, боялась уже я сама. А прежнее лесное одиночество чувствую так же ясно, как подземные ручьи.
Богдан смотрел на Мирославу — слабую, измученную, с испачканным сажей лицом, но живую. И больше не мог скрывать от себя то, что чувствовал уже несколько недель. Он останется здесь. Лето закончится, придёт другая пора, а он всё равно не уедет. Теперь это было ясно, без привычных оговорок и попыток убедить себя, что впереди ещё достаточно времени. Неловко провёл большим пальцем по её щеке, стирая сажу. Мирослава застыла под этим прикосновением, не отодвинулась.
Там, где её волосы лежали у него на плече, среди потемневших от гари прядей осторожно развернул лепестки один синий цветок. И лишь теперь Богдан заметил другую перемену: за эти часы земля ещё осела, выпустив Мирославу до пояса. В дыму, в страхе он этого не увидел. Оставалось несколько дней, может быть, неделя — и она сможет выйти совсем.
А за лесом, за уцелевшей деревней уже близился конец лета. Его привычного лета, после которого он неизменно укладывал вещи и возвращался в город. Теперь этот привычный отъезд стал невозможен.
За ручьём теперь чернела выгоревшая полоса, и лес после пожара надолго притих. Мирослава в первые дни почти всё время оставалась в забытьи. Иссохшая, словно просвечивающая насквозь, она лежала у жерди, на которой держался тент. Богдан снова поил её из сложенной ладони, как в ту первую ночь, когда вернулся к ней с ведром воды.
На борьбу с огнём ушло всё, что она успела накопить. Земля возвращала ей силы так медленно, что улучшение было трудно заметить. Он всматривался в её лицо, прислушивался к дыханию, ждал хотя бы слабого движения. Пока она не отзывалась, оставалось только снова подносить воду и быть рядом. Почти сутки Богдан оставался на поляне. Укладывался на землю рядом с ней, подсовывал под голову свёрнутую куртку и едва успевал задремать: стоило Мирославе вздохнуть, он уже открывал глаза.
Лишь на третий день в её коже проступил знакомый зеленоватый оттенок. Среди волос показались два маленьких цветка. Она заговорила увереннее и тотчас нашла, за что его отчитать, разглядев обожжённые, содранные лопатой ладони.
— Посмотри, что с руками стало. Все почернели. И брови сгорели, совсем ничего не осталось.
— Новые вырастут. Мне красоваться незачем.
— А ночуешь прямо на земле. Так ведь и заболеть можно.
— Сам разберусь. Ты бы о себе лучше подумала.
Он осторожно убрал её пальцы, которыми она пыталась коснуться его ран. От её тревоги становилось неловко. Мирослава подолгу всматривалась в него, а Богдан находил занятие: то воду требовалось принести, то сползший край тента подтянуть, то одёрнуть Барса. Пёс поселился на поляне почти постоянно и вёл себя так, словно без его присмотра здесь ни за что не обойтись.
Между тем почва понемногу отступала. Неделя подходила к концу, когда Мирослава оказалась снаружи уже до бёдер. Землистая грубая ткань, в которой она появилась, напоминала сплетение тонких корней и паутинок. Теперь это серое одеяние истрепалось, местами разошлось на неровные полосы. Девушка с неудовольствием тянула его вниз, морщилась от неудобства и всё-таки терпела…
