На следующий день телефон зазвонил в восемь утра. Катерина говорила на октаву выше обычного.
— Папа, у меня карта не проходит. Я стою на кассе, терминал пишет отказ, сзади люди уже ворчат. Что происходит?
— Я ее заблокировал.
— Что значит заблокировал?
— То и значит. И автоплатежи тоже отключил. Все.
— Пап, у меня страховка на машину не списалась! Мне завтра ехать, меня первая же дорожная проверка остановит, и что тогда? Ты вообще понимаешь?
— Понимаю. И еще я понимаю, от кого приехал скорпион.
На другом конце линии стало тихо. Две секунды. Три. Потом паника в ее голосе быстро сменилась нападением.
— Какой еще скорпион? Ты о чем? Ты просто решил меня наказать за тот разговор и перекрыл мне воздух. За что? За то, что я попросила помощи?
— Ты не просила. Ты требовала доступ к моим сбережениям. А когда услышала отказ, отправила отцу коробку с ядовитым существом.
— Да господи, это была просто шутка! Обычный прикол, а ты устраиваешь… — Она осеклась. — Я вообще не это хотела сказать.
Но поздно. Оговорка повисла между ними, тяжелая и ясная. Мирон не стал ее ловить, не стал повторять. Незачем было.
— Подкладывать живую тварь в посылку — не шутка, Катерина. И если отец после пятнадцати лет спонсорства закрывает кошелек, это не значит, что он сошел с ума. Это значит, что он наконец очнулся.
Дальше она перебирала все знакомые приемы. Говорила, что он обязан помогать детям. Что Оксана плакать будет без внуков. Что Соломия и Матвей вырастут и узнают, каким черствым оказался дед. Голос то срывался, то становился ледяным; обида сменялась угрозой, угроза — жалобой. Раньше каждая такая интонация попадала в Мирона, как ключ в замок. Сегодня замок был сменен.
Он слушал и впервые видел весь механизм целиком: страх, натиск, вина, дети как рычаг, слезы как инструмент. И ни разу за весь разговор Катерина не спросила по-настоящему: «Какой скорпион? Что случилось? Ты в порядке?» Она знала. Злилась не на обвинение, а на цену.
— Мы еще посмотрим, кто кого, — бросила она наконец и отключилась.
Мирон положил телефон на стол. Оксана стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди.
— Сейчас приедут, — сказала она. — Вместе с Романом. Дай им час.
Она ошиблась всего на двадцать минут. Через сорок минут за окном рявкнул двигатель, хлопнули дверцы, и к крыльцу быстрым шагом пошли двое. Катерина — раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, в куртке, наброшенной наспех. Роман — чуть позади, угрюмый, с тем выражением, которое он, по-видимому, считал грозным.
Мирон вышел на порог и остался стоять в дверном проеме. Оксана встала рядом.
— Нам надо поговорить, — сказала Катерина, делая шаг к крыльцу.
— Говори отсюда.
— Пап, ты серьезно? На улице? Перед соседями?
— Соседи уехали. Свидетелей не будет. Говори.
И тут из-за кустов сирени с возмущенным шипением вывалился огромный белый гусь с соседнего двора. Он вытянул шею, расправил крылья и понесся прямо к крыльцу с такой яростью, будто тоже имел к Роману личные претензии.
Роман как раз набрал воздуха, собираясь произнести что-то внушительное, но вместо этого дернулся и поперхнулся словами. Гусь вцепился ему в брючину выше щиколотки и принялся трепать ткань. Роман взвизгнул неожиданно тонко, дернул ногой, попытался отмахнуться. Птица только разошлась сильнее: забила крыльями, подняла пыль, подпрыгнула и ущипнула зятя так метко, что вся его напускная солидность слетела в один миг.
Он рванул по дорожке к воротам, нелепо размахивая руками, а белая фурия гналась следом с победным гоготом. У самых ворот гусь наконец потерял интерес, важно развернулся и пошел обратно к кустам, будто выполнил общественный долг.
Роман вернулся красный, взъерошенный, тяжело дыша и оглядываясь на сирень.
Оксана тихо сказала:
— Похоже, даже домашняя птица в людях разбирается быстрее некоторых родственников. И намерения свои обозначает честнее…
