За два дня до торжества Галина Степановна приехала вместе с Богданом. В руках у неё была большая дорожная сумка. Она поставила её в прихожей так уверенно, будто оставляла вещи не в чужой квартире, а у себя дома.
— Вот, часть кофточек принесла, — сказала она. — Посмотрим, куда повесить.
Марьяна не сразу нашла голос.
— Зачем?
— Как зачем? — свекровь подняла брови. — Я же переезжаю. Надо заранее место подготовить.
— Мы ни о чём таком не договаривались.
Галина Степановна повернулась к сыну.
— Богдан сказал, что всё нормально. Правда, сынок?
Богдан стоял у двери бледный, как после бессонной ночи. Он не смотрел на Марьяну. Молчал. И это молчание оказалось хуже любой фразы.
Марьяна почувствовала, как по спине проходит холод. Ей хотелось открыть дверь, выставить сумку на площадку и сказать всё прямо сейчас. Но до свадьбы оставалось два дня. Гости приглашены, платье подготовлено, торт заказан, машины оплачены. Она сглотнула злость и заставила себя говорить ровно:
— Галина Степановна, давайте вернёмся к этому после свадьбы. Спокойно. Без спешки.
Свекровь недовольно поджала губы.
— Хорошо. Но сумку оставлю. Не таскать же туда-сюда.
И оставила. Сумка стояла в коридоре, как чужой флаг на захваченной земле. Марьяна смотрела на неё и понимала, что попала в ловушку. Её давили не криком, а обстоятельствами: свадьба вот-вот, праздник нельзя портить, все ждут, все вложились. Проще промолчать. Проще сделать вид, что ничего страшного не происходит. А потом будет поздно.
Оксана, услышав про сумку, выругалась так, что Марьяна даже отодвинула телефон от уха.
— Они тебя продавливают. Причём вдвоём.
— Я знаю.
— Тогда готовься. Если она попробует устроить спектакль, режь сразу. Не улыбайся, не терпеть, не «потом поговорим». Сразу.
— Понимаю, — тихо сказала Марьяна.
В ту ночь она долго не могла уснуть. Её квартира, ещё недавно крепость и награда, вдруг стала линией фронта. В прихожей темнела чужая сумка, и Марьяне казалось, что она слышит оттуда тихое, упрямое дыхание будущей войны…
