Свекровь будто потеряла равновесие. Лицо, ещё секунду назад налитое краской, вдруг посерело. Она схватилась за спинку стула, пальцы скользнули по лакированному дереву, ноги подкосились. Богдан рванулся к ней, но Галина Степановна уже опустилась прямо у порога, тяжело, с глухим стуком, будто села не по слабости, а от удара по самолюбию.
— Мама! — вскрикнул Богдан и присел рядом.
Гости зашевелились. Кто-то побежал за водой, кто-то достал телефон, кто-то растерянно спрашивал, вызывать ли врачей. Мирон бросил микрофон на тумбу и кинулся к Галине Степановне.
— Галина Степановна, как вы? Слышите меня?
Она сидела, прислонившись к косяку, дышала часто, глаза бегали по лицам. Потом медленно подняла взгляд на Марьяну. Ненависть в нём была такой чистой и густой, что никакая слабость её не смягчала.
— Ты… — прохрипела она. — Ты что себе позволяешь?
— Защищаю своё жильё, — ответила Марьяна. — То, за которое я три года платила сама.
Богдан поднял голову. В его глазах был укор, растерянность и страх.
— Марьяна, зачем ты так? Это же моя мать.
— Твоя, — кивнула она. — Но квартира моя. И решать, кто здесь живёт, буду я.
— Мы теперь семья.
— Семья — это ты и я. А у твоей матери есть свой дом.
Галина Степановна поднялась, цепляясь за косяк. Ноги у неё дрожали, но злость быстро возвращала ей силы. Она выпрямилась и сухо бросила:
— Мы уходим. Богдан, пошли.
Богдан остался стоять между ними — женой и матерью, будто человек, который не знает, где берег, а где вода. Он понимал, что всё сорвалось. Понимал, что Марьяна права. Но привычка повиноваться матери держала его за горло.
— Богдан! — резко повторила Галина Степановна. — Я сказала, пошли.
Он вздрогнул.
— Мам, подожди…
— Немедленно!
Свекровь схватила сумочку и вышла из квартиры. За ней потянулись её родственники: сестра, племянник, двоюродные, люди, которых Марьяна почти не знала. Они смотрели на неё осуждающе, кто-то качал головой, кто-то шептал «стыд какой». Мирон сунул микрофон под мышку и поспешил следом.
На лестничной площадке голос Галины Степановны сорвался на истеричные ноты. Внизу хлопнула общая дверь. В квартире осталась тяжёлая, испуганная тишина. Праздник умер за несколько минут.
Гости начали расходиться. Подруги Марьяны подходили неловко, обнимали, шептали, что она всё сделала правильно. Остальные бормотали неловкие слова, извинялись, обещали позвонить и уходили, стараясь не встречаться глазами ни с ней, ни с Богданом. Через десять минут в комнате остались только Марьяна, Богдан и Оксана.
Оксана стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на подругу с таким выражением, будто только что увидела, как та остановила грузовик голыми руками.
— Ну ты дала, — выдохнула она. — Я знала, что ты можешь, но не настолько.
Богдан сидел на диване, сжав голову руками. Марьяна не торопила. Пусть первый скажет. Пусть объяснит, как собирался жить после такого спектакля.
Он поднял голову не сразу.
— Зачем при всех? — спросил он глухо. — Маму унизила.
— А вы меня не унизили? — Марьяна села напротив. — На моей свадьбе, в моей квартире, при моих гостях устроили цирк и решили, что я промолчу.
— Она просто хотела почувствовать себя частью семьи.
— Часть семьи и хозяйка моего дома — разные вещи. Ты понимаешь разницу?
Он молчал.
— Вы это спланировали? — спросила Марьяна. — С Мироном договорились? Решили, что при свидетелях я не посмею возразить?
Богдан опустил глаза.
— Я не думал, что ты так воспримешь. Думал, все посмеются.
— Посмеются? Твоя мать уже носит сюда вещи. Она не шутила. Она собиралась въехать.
Он ничего не ответил. И этого хватило.
— Ей правда одной тяжело, — наконец произнёс он.
— У неё есть работа, квартира, знакомые. Ей тяжело не одной. Ей тяжело без контроля над тобой.
Богдан вскочил, прошёлся по комнате.
— Почему я должен выбирать? Почему нельзя всем нормально?
— Потому что твоя мать не даст нормально. Она будет решать, что мне готовить, куда ставить вещи, как нам жить. А ты будешь молчать, потому что боишься её обидеть.
Он остановился у окна. За стеклом темнел двор, мокрые машины блестели под фонарём. Богдан долго смотрел вниз, потом сказал:
— Мне надо к ней съездить. Посмотреть, как она.
Марьяна почувствовала, как всё внутри снова сжалось, но не удерживала.
— Езжай.
Он взял куртку и вышел. Дверь закрылась тихо. Марьяна осталась на диване в белом платье, среди нетронутых закусок, выдохшегося шампанского и свадебного торта, который так и стоял в холодильнике. День, который должен был стать началом семейного счастья, превратился в поле боя. Но сожаления не было. Она защитила своё. Если бы промолчала, потеряла бы больше, чем праздник…
