Муж высадил жену с дочерью на трассе после ссоры, но на ночной дороге они нашли помощь в доме у переезда

Школьная тетрадка, над которой он потешался, содержала всю его настоящую бухгалтерию, всю его жизнь. Если эти записи попадут на налоговую проверку, это будет катастрофа. А при разводе Оксана сможет показать, сколько действительно стоит его дело, — всё, до копейки.

Сидя на полу, Виктор одновременно думал, что завтра же надо спрятать тетради, пока жена не вернулась, и что сейчас она с дочерью где-то в тёмном лесу без телефонов. Мысль о них, как ни странно, оказалась сильнее.

Он вернул коробку на антресоли. Тетради подождут. Всё это потом.

Виктор замер в коридоре, будто наткнулся на стену. Объезд. Старая дорога. Он начал восстанавливать путь: от поворота с трассы до того места, где он остановил машину, было примерно двенадцать километров. Ещё шесть-семь километров — и железнодорожный переезд. За ним Дубравино. От этой мысли у Виктора похолодел затылок.

Двадцать лет он соглашался на лишние сорок километров пути, лишь бы не увидеть выцветший указатель, не проехать мимо дома в глубине деревенской улицы. А теперь сам оставил жену и дочь всего в шести километрах от материнского дома.

Ерунда, убеждал он себя. Мать ни Оксаны, ни Иры никогда не видела, узнать их не сможет. Да и неизвестно, жива ли ещё: семьдесят четыре года всё-таки. Мысль о том, что могло с ней случиться, он оборвал. Посмотрел на часы — начало второго ночи. Схватив ключи, Виктор выскочил из квартиры; свет на кухне так и остался гореть.

У переезда ещё никто не уснул. На диване под двумя одеялами лежала Ира. Её напоили чаем с мёдом, лодыжку натёрли пахучей мазью для суставов и обложили пакетами замороженной клюквы. Нога больше не болела. Девочка закрыла глаза, однако Оксана видела: она продолжает слушать всё, что происходит на кухне.

Сама Оксана устроилась возле печки, поближе к огню вытянув ноющие ноги. В колене пульсировало. Лопнувшую мозоль Галина Степановна заклеила пластырем, от которого пахло подорожником. Третий за вечер чай уже остывал в кружке, когда снаружи постучали в калитку.

Оксана вздрогнула. Хозяйка махнула рукой, успокаивая её.

— Тихо, это сосед. Если у меня допоздна горит окно, он обязательно замечает. Волнуется.

Она вышла во двор. Через минуту вслед за ней появился мужчина с охапкой берёзовых дров. Старая армейская куртка сидела на его широких плечах; над короткой седой бородой спокойно смотрели серые глаза.

— Степановна, принёс тебе дров. Ещё вечером заметил, что мало осталось, — начал он и остановился, увидев женщин. — Ничего себе, гости ночью?

— Гости, Андрюша. Родные нашлись. Вот Оксана, моя невестка, а на диване внучка — Ирина.

Андрей Михайлович не торопясь сложил дрова возле печки и отряхнул ладони. Его взгляд перешёл с Галины Степановны на Оксану, затем вернулся к хозяйке. По всему было видно: о её сыне он знал, и о том, что это за сын, тоже. Оксане он кивнул и поздоровался, но расспросами не занялся.

— Андрюша, Витька их ночью из машины выгнал, — сказала Галина Степановна. — На лесной дороге, вместе с девчонкой. До нас пешком добирались.

Под бородой у соседа слегка шевельнулись желваки. Больше ничто в его лице не изменилось.

— Понятно. А девочка ногу подвернула?

— Растяжение, — ответила Оксана.

Он присел у дивана, осмотрел лодыжку и осторожно повернул её.

— Да, растянула. Перелома нет, но неделю-другую хромать придётся. Я двадцать лет в армии за рулём провёл, насмотрелся всякого. Утром забинтуем потуже, эластичный бинт у меня есть.

У печки сохли Ирины кроссовки. Андрей заметил отставшую подошву на одном из них.

— Обувь заберу с собой. Подклею, за ночь просохнет.

Он без дальнейших разговоров взял кроссовки, сунул под мышку и пошёл к выходу. Оксана окликнула его прежде, чем он успел уйти.

— Андрей Михайлович, погодите. У вас есть телефон?

— Есть, — ответил он, обернувшись.

— Мне надо связаться с полицией.

После этих слов на кухне стихли разговоры. Ира открыла глаза. Галина Степановна внимательно посмотрела на невестку; в её вопросе слышался интерес, без осуждения.

— Для чего, Оксана?