Муж высадил жену с дочерью на трассе после ссоры, но на ночной дороге они нашли помощь в доме у переезда

Такого тренерского голоса Ира у матери ещё не слышала.

Первые полчаса они прошли без разговоров. Оксана держала одинаковый темп, негромко отсчитывая шаги, и дочь незаметно для себя подстроилась. Раз, два, раз, два — лодочный счёт. Кто рвёт на старте, к середине сдохнет.

Тяжелее всего давался холод. Ноябрьская ночь забиралась под одежду неторопливо, деловито — как вор, уверенный, что хозяева вернутся нескоро. Оксана сняла шарф, обернула вокруг дочериной шеи и спрятала концы под куртку.

— Мам, а сама?

— А меня жир греет.

Они продолжили путь. Через час Оксана заметила лёгкую хромоту: Ира берегла левую ногу.

— Нога болит?

— Да ничего. Наверное, натёрла. Кроссовки промокли.

— Сможешь потерпеть?

— Смогу.

На прямом участке далеко за спиной появились фары. Ира оглянулась, лицо её сразу просветлело.

— Мам, машина! Может, папа? Он вернулся?

Оксана тоже посмотрела назад. Свет ей не понравился сразу: автомобиль метался от обочины к обочине, набирал скорость и резко притормаживал. Даже отсюда слышались глухие басы музыки. Приближался не кроссовер — старая низкая легковушка, у которой одна фара горела ярче другой.

— Это не отец. Ира, за мной, быстро.

— Может, они нас довезут?

— Быстро!

Она схватила дочь за руку и увела с асфальта к старому отбойнику, местами покрытому ржавчиной. За ним начиналась канава, заросшая сухой крапивой и пожухлой травой. Оксана перебросила Иру через ограждение, перелезла следом. Обе скатились на дно, в хлюпающую ледяную воду.

— Ложись. Голову опусти и не двигайся.

Фары прошли над канавой, осветили верхушки крапивы. Затем машина затормозила примерно в двадцати метрах впереди. Музыка притихла, хлопнула дверь.

— Померещилось тебе, — сказал пьяный мужской голос.

— Ничего не померещилось, — возразил другой, повыше. — Тут две бабы шли, сам видел. Девчонки! Куда вы делись? Давайте подвезём, прокатимся!

Ира прижималась лицом к мокрой траве и тряслась. Мать положила ей на спину тяжёлую, спокойную ладонь — как кладут на весло, удерживая лодку на месте.

— Тише дыши. Не двигайся. Они пьяные, им холодно, возиться лень. Сейчас уедут.

— Никого здесь нет, — снова донёсся первый голос. — Может, олень был. Пошли уже, холодно, блин.

— Говорю, бабы были!

— Они тебе всю дорогу мерещатся. Садись давай.

Шаги отдалились, дверцы захлопнулись, снова загремела музыка. Легковушка уехала, виляя по дороге. Яркая фара ещё долго мелькала среди деревьев. Оксана выждала минуту, потом вторую и лишь тогда осторожно подняла голову.

— Уехали.

Ира села прямо в канаве. Зубы стучали; Оксана не могла понять, сильнее ли её знобит от холода или от страха. Наверное, от обоих сразу.

— Мам… А если бы они…

— Они бы познакомились с моим правым хуком. В восемнадцать лет, на сборах, одному лыжнику нос сломала. Под юбку полез. Потом целую неделю извинялся.

— Ты? Нос сломала?

Дочь смотрела на неё так, словно видела впервые.

— Я. Поднимайся, а то ноги совсем замёрзнут.

Оксана помогла ей встать, но Ира вскрикнула и снова опустилась на землю, обхватив левую лодыжку.

— Ой, мам, больно!

Мать встала на колени и ощупала ногу через мокрый носок. Лодыжка опухала у неё под пальцами. Видимо, Ира подвернула её при падении в канаву, а сразу не почувствовала. Оксана знала, каким бывает перелом; здесь, по её ощущению, было растяжение. Сильное.

— На ногу наступить можешь?

Ира попробовала, лицо исказилось от боли.

— Не получается, мам. Правда не могу.

Оксана посмотрела вдоль тёмной дороги, на дочь и опять вперёд. Оставалось пять километров или десять — она не знала.

— Ладно. Забирайся.

— Куда?

— Мне на спину. Как маленькая.

— Мам, ты с ума сошла? Я тяжёлая! Папа говорит, я как…

— Мало ли что он говорит, — перебила Оксана. — Залезай. Рулевой приказал.

Она выбралась из канавы, переступила через отбойник и наклонилась. Всхлипывая, Ира обняла её за шею. Когда Оксана выпрямилась, в правом колене, покрытом старыми шрамами, глухо заболело. Ничего. Двадцать лет назад оно выдерживало и не такое.

Она двинулась вперёд. Раз, два. Раз, два.

— Мам, почему ты из гребли ушла? — тихо спросила Ира.