Муж высадил жену с дочерью на трассе после ссоры, но на ночной дороге они нашли помощь в доме у переезда

Ира повернулась к окну. В стекле отражалось её лицо, и Оксана видела дрожащий подбородок, губы, сжатые в нитку. Что-то внутри неё, семнадцать лет лежавшее свернувшись, будто старая собака у порога, подняло голову.

— Прекрати.

— Чего? — Виктор не сразу понял.

— Витя, довольно. Ты с утра издеваешься над ребёнком. Она сегодня прошла на вёслах две тысячи метров против ветра. Ты бы пятьдесят не осилил. Оставь её в покое.

— Ты ещё мне указывать вздумала? — Он фыркнул. — Сидишь у меня на шее семнадцать лет! Ни дня не работала, ничего в дом не принесла. Хлеб мой ешь, в моих шмотках ходишь. Дочь за мой счёт в лодочки играет. И ты будешь меня учить?

Обычно после таких слов Оксана отворачивалась к окну — как сейчас Ира — и начинала считать до ста. Снова до ста, и так без конца; когда-то на тренировках так отсчитывала гребки. Сейчас она осталась лицом к мужу.

— На шее, значит? — Голос у неё был ровным. — Витя, кто все семнадцать лет тебе кассу сводит? Отчёты для налоговой готовит, договоры с поставщиками проверяет? Кто знает про деньги, которые ты проводишь мимо кассы? Я всё это делаю. Бесплатно, семнадцать лет. Так кто из нас на чьей шее?

Виктор ударил по тормозам. Машину повело, правые колёса вылетели на обочину; кроссовер качнулся и замер. Иру бросило на ремень, она вскрикнула. Муж отстегнулся и развернулся всем корпусом к Оксане. Лицо побелело, зато голос стал тихим — знакомым ей, страшнее любого крика.

— Про свои тетради рот закрой. Чтобы ни слова, никому и нигде. Поняла? Ты вообще кто? Никто. Без меня — ноль. Корова на диване.

— Пап… — прошептала Ира.

— А ты заткнись! — рявкнул он, даже не повернув головы. — Молчите обе! Достали! Только жрёте и ноете, жрёте и ноете!

Перегнувшись через жену, он дёрнул дверную ручку. В распахнутую дверь ворвался сырой холод с запахом хвои и прелых листьев.

— Вон из машины.

Оксана смотрела на него со спокойным, почти научным интересом, без испуга: словно ей наконец удалось рассмотреть то, о чём она давно догадывалась.

— Витя, ты это всерьёз? В лесу, ночью? У нас ребёнок.

— Ребёнок! — усмехнулся он. — Она тяжелее меня. Не заблудится. Я сказал, выходите.

Его рука потянулась назад, к Ире. Собирался он схватить её за куртку или расстегнуть ремень — Оксана не знала. Но прикоснуться к дочери ему не позволит. Сегодня — нет. И больше никогда.

— Руки от неё убери, — сказала она, освобождаясь от ремня. — Ира, идём.

— Мам…

— Ирочка, выходим. Не бойся.

Сначала Оксана вышла сама, затем открыла заднюю дверь и протянула дочери руку. Та выбралась неловко, растерянно, в лёгкой спортивной куртке. На сиденье оставалась сумка Оксаны — с телефоном, документами и кошельком. Она потянулась за ней, но Виктор перегнулся назад и захлопнул дверь перед самой её рукой.

— Отдай сумку.

Стекло опустилось на ширину ладони.

— Я эту сумку покупал. И всё внутри тоже на мои деньги. Здесь твоего нет ничего.

— Витя, телефон там. Хотя бы его дай.

— Пешком придёте. И так жирные, как две коровы, — почти весело ответил он. — Пробегитесь, вам полезно.

Дверные замки щёлкнули.

Ира разрыдалась лишь после того, как за поворотом пропали последние красные огни. Уткнулась матери в плечо и плакала навзрыд, по-детски. Оксана гладила влажные от мороси волосы — когда-то так же гладила маленькую дочь, заболевшую ангиной.

— Поплачь, дочка. Можно. Одну минуту.

— Мам, он же… он папа. Как он мог так?

— Минуту, Ира. А после — идём.

Собственное спокойствие удивляло Оксану. Внутри дрожало и болело, а поверх лежало что-то твёрдое, как лёд на реке в январе. Такое бывало на последних пятьсот метров дистанции: руки уже не различают вёсел, лёгкие горят, перед глазами темно, но вдруг приходит ясность — словно весь мировой шум отключили. Есть только ритм. Гребок. Следующий.

— Теперь посчитаем, — сказала она. — С трассы свернули минут двадцать назад. Ехали медленно. Ямы. Получается, проехали километров двенадцать, может, пятнадцать. Назад далеко, мост всё равно закрыт, машины там не ходят. Нам надо вперёд: объезд должен вывести обратно на дорогу. А где дорога, там и люди найдутся. Деревня, дачи — что-нибудь будет.

— Мам, там же километров двадцать!