В три ночи изображение внезапно восстановилось, будто ничего не случилось. Данило лежал на кровати. Одеяло было натянуто аккуратно, ночник горел, комната выглядела спокойно. Но чем дольше я смотрела, тем сильнее холодели пальцы.
До сбоя его левая рука лежала на животе, ладонью вниз, пальцы были вытянуты. После восстановления сигнала рука свисала с края кровати. Пальцы слегка согнуты, словно он только что держался за простыню или отпустил какой-то предмет.
Я перемотала запись. До двух — рука на животе. После трёх — у края кровати. Между этими моментами час пустоты, помех, глухой чёрный экран.
Это не было случайной технической неисправностью. Слишком ровно. Слишком вовремя. Кто-то заглушил сигнал. Кто-то знал, что в комнате есть камера, или просто привычно отключал всё, что могло видеть лишнее. Но если камеру глушили, значит, в этот час происходило то, что нужно было скрыть.
Я сидела в темноте, держа телефон обеими руками, и смотрела на неподвижное лицо мужа. Оно было спокойным, невинным, знакомым до боли. И впервые за шесть лет мне стало страшно не за него, а от него.
За ужином на следующий день я почти не притронулась к еде. За окнами шёл дождь, вода стекала по стеклу неровными дорожками. Валентина поставила на стол горячие щи, Мирослава измеряла Данило давление у медицинской кровати, а я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня натягивается тонкая струна.
Я отложила ложку.
— Валентина, Мирослава, — сказала я усталым голосом. — Завтра мне придётся уехать в другой город. На объекте серьёзные проблемы. Подрядчики всё испортили, без меня не разберутся.
Валентина всполошилась сразу.
— Так внезапно? Оксаночка, да вы и так на ногах еле держитесь. Может, кого-то отправить вместо вас? Вам бы отдохнуть.
Её беспокойство было искренним, и от этого мне стало ещё тяжелее. Я солгала человеку, который, возможно, единственный в этом доме не желал мне зла.
Мирослава отреагировала иначе. Она поправила очки, убрала стетоскоп в сумку и улыбнулась сдержанно, почти ласково.
— Езжайте. Здесь всё под контролем. Состояние Данило стабильное, я буду рядом, Валентина тоже. Вам сейчас действительно нужно закрыть рабочие вопросы, иначе вы себя совсем измотаете.
Её голос был ровным. Но я заметила, как быстро её взгляд скользнул по моему лицу. Слишком внимательно. Слишком оценивающе.
В пять вечера я вышла из дома с чемоданом. Дождь уже ослаб, но воздух оставался мокрым и тяжёлым. Такси ждало у ворот. Я обняла Валентину, дала ей указания по лекарствам, хотя она знала их наизусть, и села в машину. Когда ворота закрылись, я оглянулась на дом. Большой, красивый, дорогой. Дом, ради которого я работала до изнеможения. Дом, который последние годы был больше больницей, чем жилищем.
Я не поехала в аэропорт и не выезжала из города. Через пару километров попросила водителя остановить у большого торгового центра, оставила чемодан в камере хранения, купила тёмную куртку и удобные кроссовки. Потом вернулась пешком по просёлочной тропе, огибающей наш посёлок.
К ночи сад утонул во влажной тишине. После дождя пахло землёй, листьями и сырой корой. Я пробралась через живую изгородь и спряталась в кустах напротив окна спальни. Комары облепили руки, мокрая трава холодила ноги, ветки цеплялись за одежду, но я почти не чувствовала тела. Всё внимание было приковано к светлому прямоугольнику окна на втором этаже.
Около десяти свет в спальне погас.
Час тянулся за часом. Я уже почти перестала различать время, когда у задних ворот остановилась чёрная машина. Дверца открылась, и из салона вышла женщина. Двигалась она уверенно, быстро, будто не боялась ни темноты, ни чужих взглядов. Под фонарём мелькнул профиль, и я сразу узнала Мирославу.
Она не позвонила. Не набрала код. Не стала ждать, пока кто-то откроет.
Она достала ключи.
Щелчок замка прозвучал в ночи так отчётливо, что у меня свело живот. Мирослава вошла через заднюю калитку как хозяйка.
Я сняла обувь и пошла по мокрой траве босиком, стараясь ступать без звука. У стены рос старый куст сирени, высокий, разросшийся до балкона второго этажа. Когда-то я сама просила садовника его не обрезать: летом он давал тень в спальню, чтобы Данило не перегревался. Теперь эти ветви стали для меня лестницей.
Кора царапала ладони. Острые сучки цепляли кожу, платье, волосы. Я поднималась медленно, замирая от каждого шороха. Сердце било так громко, что я боялась: его услышат в комнате. Добравшись до балкона, я вцепилась в перила, подползла к окну и заглянула в узкую щель между шторами.
Сначала я увидела отброшенное одеяло.
Потом пустые подушки…
