И Данило.
Он сидел на краю медицинской кровати.
Я моргнула. Потом ещё раз. В висках загудело. Я ждала, что картинка расплывётся, что это окажется ошибкой света, отражением, кошмаром. Но Данило не исчез. Он поднялся, потянулся, как человек, который долго лежал и наконец решил размять спину. Его движения были свободными. Живыми. Уверенными.
Никакой атрофии. Никакой беспомощности. Никакого парализованного тела, которое шесть лет требовало переворачивания, массажа и ухода.
Он прошёлся по комнате, взял со столика бокал с красным вином, поднёс к носу, вдохнул аромат и сделал маленький глоток.
Мирослава сидела на диване. Белого халата на ней не было. Тонкая сорочка подчёркивала округлившийся живот, который она больше не пыталась прятать. Она откинулась на спинку, положила ладонь на живот и произнесла капризно, с усталой обидой:
— Данило, сколько можно? Я больше не выдерживаю эту игру. Ребёнок растёт. Скоро он начнёт толкаться так, что уже ничем не прикроешь. Ты правда собираешься и дальше лежать перед ней мёртвым, пока твой сын родится без отца рядом?
Ребёнок.
Слово ударило так сильно, что я едва не отпустила раму. Мирослава беременна. Не поправилась, не устала, не отекла от бессонных дежурств. Она ждала ребёнка от моего мужа, который шесть лет изображал безжизненное тело в моей постели.
Данило подошёл к ней, поставил бокал на столик и обнял за плечи.
— Не спеши, — сказал он негромко, почти лениво. — Осталось совсем немного. Оксана ещё не переписала на меня те участки в дальнем регионе. Она до сих пор считает, что искупает вину и спасает несчастного мужа. Такая удобная совесть. Пусть ещё немного поработает на нас.
Я прикусила губу так сильно, что почувствовала кровь.
Он говорил обо мне легко. Без злости даже. С насмешливым равнодушием, как о глупой служанке, которая по собственной воле приносит деньги, подписывает бумаги, моет его тело и плачет у его кровати.
Шесть лет.
Шесть лет я жила вокруг его неподвижности. Считала минуты между процедурами. Меняла подгузники. Спала рывками. Отказывалась от поездок, встреч, праздников. Выслушивала упрёки его матери. Платила за лекарства, аппараты, врачей, консультации. А он по ночам вставал с кровати, пил вино и называл меня удобной.
Мирослава скривилась.
— Меня бесит, когда она к тебе прикасается. Каждый день приходит, гладит, целует, плачет. Я смотрю на это и думаю, как ты вообще терпишь.
Он тихо рассмеялся.
— Терплю ради тебя. И ради ребёнка. У каждого своя работа. Её работа — зарабатывать и чувствовать себя виноватой. Моя — лежать тихо. Не так уж сложно, если потом можно жить нормально.
— Нормально? — Мирослава подняла брови. — Мы прячемся, как воры.
— Пока. Ещё немного, и всё закончится.
Он протянул ей руку. Они поднялись не к двери, не к ванной, а к огромному встроенному шкафу вдоль стены. Я смотрела, не понимая, что они собираются делать. Данило открыл створку, просунул руку куда-то под полку и нажал на скрытую кнопку.
Раздался тихий щелчок. Потом еле слышное жужжание.
Задняя панель шкафа медленно сдвинулась в сторону.
Я вцепилась в раму так, что ногти заболели.
За шкафом был проход…
