Муж унизил жену тостом перед 50 гостями на юбилее свекрови, но по видеосвязи его слышал и директор

Один на всех. Так он это называл.

Утром Андрей пришёл на кухню, почесал живот и оглядел меня.

— Чего серая такая? Снова не спала? Ты бы посмотрела, на кого похожа. Тебе сорок с лишним, а вид как у бабки на остановке.

Я налила кофе, поставила перед ним сырники. Затем, будто спрашивала о чём-то несущественном, заговорила о работе:

— Андрей, слышала, у вас какая-то проверка идёт?

Вилка в его руке остановилась на секунду. Я успела заметить эту заминку.

— От кого слышала? Ты откуда знаешь?

— Ирина сказала. Кто-то из ваших у неё в салоне рассказывал.

Я солгала ему, глядя в глаза. Такого не было со мной много лет. Андрей поверил: хмыкнул, откусил сырник и с набитым ртом принялся объяснять.

— Бабьи сплетни! Пришли какие-то очкарики, перекладывают бумажки. Мне чего бояться? У меня чисто. Между прочим, лучшего начальника снабжения в этой конторе ещё не было. Савчук на меня молиться должен.

На работу он ушёл, насвистывая.

В обед позвонил Виктор Леонидович. Долго ничего не говорил, только дышал тяжело, с присвистом. Я знала о его больном сердце. Наконец он спросил:

— Отчёт прочитала?

— Прочитала, Виктор Леонидович.

— Ксюша, я его посажу.

Это прозвучало без крика, как диагноз.

— Посажу, — продолжил Виктор Леонидович. — Три миллиона, Ксюша! Рабочие на объектах по полгода премий дожидаются, а твой… Я его взял. С дивана бездельника поднял, потому что ты попросила, потому что Вася тебя бы не бросил. А он из моего кармана тянет. И из твоего тоже. Твои сорок процентов там, Ксюша. У собственной жены ворует, даже не зная этого.

Я закрыла глаза. За окном надрывалась автомобильная сигнализация, а в соседней комнате Галина Павловна смотрела сериал. Когда ей становилось одиноко, она приезжала к нам пожить — на неделю, иногда на две. Тогда она тоже была у нас.

От моего ответа зависело, сохранит ли Андрей работу, машину, часы. За этим могли последовать уголовное дело и позор на весь город. Муж годами называл меня обузой, уверял, что я живу за его счёт, а сам воровал у меня, у нашей семьи. Я сказала:

— Виктор Леонидович, пожалуйста, не надо.

Он выругался. Без мата — при женщинах Савчук себе его не позволял, старая школа. Но от его слов у меня загорелись уши.

— Ты понимаешь, что просишь? Ксюша, неужели до сих пор его любишь?

Я не знала, что ответить. Возможно, любила того Андрея, который пел мне под гитару в общежитии, переносил через лужи на руках, плакал в роддоме после рождения Максима. Я всё ждала, что он вернётся. Верила, что грубость, пренебрежение, это постоянное «обуза» — наносное. Испугался жизни, растерялся, а внутри остался хорошим. Дурой я была. Какой же дурой.

Но Виктору Леонидовичу я сказала о другом:

— У нас сын, Максим. Ему двадцать один, он служит по контракту далеко от дома. Если отца посадят, его там замучают: сын вора. А Галина Павловна? У неё сердце, она этого не перенесёт. Один инсульт пережила, второго не выдержит. Дайте Андрею шанс. Один. Последний.

Савчук снова надолго замолчал.

— Ладно, Ксюша. Но условия слушай внимательно. Деньги вернёт все, до копейки. Я сам сообщу ему, что нашёл аудит. Скажу, что покрываю его ради памяти. Чьей — знать ему необязательно, пусть припишет всё своим заслугам. Вернёт деньги — оставлю. Но больше этого не будет. Последний раз. Ради Василия.

— Я слышу.

— И ещё. В следующий раз, если он украдёт, нахамит, унизит тебя при людях или ещё что-нибудь выкинет, твоего разрешения спрашивать не стану. Я позвоню ему сам. Тогда уже никто не поможет, Ксюша: ни ты, ни сын, ни мать. Поняла?

Слова Виктора Леонидовича «Я позвоню ему сам» ещё прозвучат при пятидесяти гостях.

Вечером Андрей вернулся белый, как мел. Таким я его ещё не видела. Прошёл мимо меня, не разуваясь, сел в комнате на диван и обхватил голову руками. Галина Павловна выглянула к нему.

— Андрюшенька, что у тебя случилось?

— Ничего, мам. На работе. Иди спать.