Несколько недель я приходил к Савченко снова и снова. Каждый раз слышал одинаковые слова: материалы изучаются, сотрудники опрашиваются, торопить проверку нельзя. На третьей встрече он наконец сообщил, что лабораторные данные якобы подтвердили наличие алкоголя в крови Марины. Уровень, по его словам, соответствовал заметному опьянению, а травмы могли возникнуть после падения. Вероятнее всего, дело закроют за отсутствием признаков преступления.
Я попросил назвать дату исследования. Савченко посмотрел в папку и произнёс число — четвёртый день после смерти. Кремация состоялась на третий. Я спросил, откуда взялся материал, если тела уже не было. Следователь выдержал долгую паузу, затем сослался на медицинские документы. Я напомнил, что в больничной карте стояло слово «предположительно», а не результат анализа.
Тогда его вежливость закончилась. Он поднялся, сказал, что понимает моё состояние, но не позволит мешать работе следствия, и указал на дверь. В коридоре было пусто. Я остановился у плаката о справедливом законе. Нижний угол отклеился ещё сильнее и торчал наружу, как плохо спрятанная ложь.
Дальнейшие события определила не сама война, а то, что она оставила во мне. На службу меня забрали в восемьдесят четвёртом, когда мне было двадцать два. До этого я окончил техникум и работал на том самом машиностроительном заводе, который позднее превратился в мёртвые корпуса. Я был здоров, занимался спортом и всерьёз думал, что самое страшное для человека — погибнуть.
После подготовки нас отправили далеко на юг, в горный край, где дневная жара сушила рот за несколько минут, а ночью холод пробирался под форму. Пыль была повсюду: в воде, еде, оружии, между зубами. Первые месяцы страх приходил резкими волнами. Между ними приходилось делать обычную работу — идти, копать, нести, ждать, стрелять. Через полгода он не исчез, а стал рабочим состоянием, почти таким же привычным, как голод или усталость.
К концу первого года меня перевели в небольшую стрелковую группу. Не из-за героизма и не из-за особого таланта: просто людей не хватало. Мне дали самозарядную винтовку с оптикой и быстро научили главному. Такая работа меньше всего похожа на кино. В ней нет красоты. Есть только неподвижность, растянутая на часы, сухое горло, затёкшие руки и способность не делать ничего раньше времени.
Я умел ждать. Не стрелять лучше всех, не бегать быстрее, а именно ждать — без суеты, без жалости к себе, сохраняя внимание до нужной секунды. Тогда я считал это умение военным и бесполезным для мирной жизни. После разговора с Савченко стало ясно, что я ошибался. Система рассчитывала, что усталость и время заставят меня отступить. Но время никогда не было моим противником. Оно могло стать союзником, если смотреть достаточно внимательно и не торопиться…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже рекламы👇👇👇
