Молодые полицейские перешли черту с женой военного, не подозревая, кто вскоре вернётся домой

Марина была обычной женщиной, и именно поэтому её трудно описывать. Любая попытка подобрать большие слова сразу делала её не похожей на себя. Она была среднего роста, русые волосы у неё спадали чуть ниже плеч, а серо-зелёные глаза при ярком свете казались почти прозрачными. Ладони у неё часто краснели от холода возле прилавка. По вечерам она смотрела телевизионные сериалы, читала детективы в мягких обложках, заваривала крепкий чай и могла забыть про время, если оставалось несколько страниц до развязки.

Она прекрасно готовила борщ, осенью квасила капусту и разливала яблочное варенье по маленьким банкам, аккуратно подписывая год. Сердилась, когда я ставил мокрую обувь слишком близко к печи. Боялась пауков, хотя сама же смеялась над этим страхом. Иногда тратила больше, чем мы могли себе позволить, потом долго пересчитывала оставшиеся деньги и обещала быть внимательнее. В ней не было ничего показного. Но рядом с ней тишина переставала давить.

До Марины я часто просыпался среди ночи без кошмара и без причины. Лежал, глядя в низкий потолок, и чувствовал, как на грудь опускается тяжесть, не имеющая ни имени, ни формы. Она никогда не требовала объяснений. Услышав, что я встал, выходила на кухню, ставила чайник и садилась напротив. Иногда спрашивала, не хочется ли пройтись. Мы выходили во двор, стояли у яблони, слушали, как за заборами шуршат чужие сады. Марина могла выкурить одну сигарету, я просто молчал. Она не пыталась отнять у меня прошлое. Она будто бралась за другой край груза, который я слишком долго нёс один.

Мы зарегистрировали брак в девяносто восьмом. Никакого праздника не устраивали. В небольшом кабинете присутствовали мы и Павел Семёнович, сосед-пенсионер, которого все звали Семёнычем. После регистрации он налил нам по рюмке домашнего напитка, показал свой огород и пожелал жить не красиво, а хорошо, потому что красивое быстро заканчивается. Мы пообещали.

Детей не появилось. Марина была моложе меня на шесть лет и говорила, что спешить ещё некуда. Я не спорил, хотя дело было не только во времени. Мне казалось, прежде чем становиться отцом, надо разобраться с тем, что осталось во мне после войны. Я боялся передать ребёнку собственное молчание, ночные пробуждения, привычку садиться спиной к стене и отмечать все выходы из помещения. Мы откладывали решение, будто впереди действительно было сколько угодно лет.