Старый район начинался там, где новые дома обрывались внезапно, словно город устал расти и вспомнил своё прежнее лицо. Узкие улицы шли неровно, между невысокими домами с деревянными ставнями, обледеневшими палисадниками и тёмными арками дворов. Мирон редко ходил здесь: его привычный путь лежал через более короткие и безликие кварталы. Теперь он шёл медленнее, чем обычно, чувствуя странную неловкость взрослого человека, который вроде бы ищет не аптеку, не магазин, не адрес пациента, а чужое пророчество.
Церковь с белой колокольней действительно стояла в глубине тихого двора. Невысокая, старая, с облупившейся местами штукатуркой, она казалась не памятником, а частью местного воздуха. Рядом, почти вплотную к каменной ограде, пряталось кирпичное строение с покосившейся вывеской: «Травы. Сборы. Чай».
Мирон остановился перед дверью. Внутри за стеклом висели пучки высушенных растений, перевязанные бечёвкой, стояли банки с бумажными ярлыками, мешочки, старые весы. Он мог развернуться. Мог пойти домой, сказать себе, что проверил — лавка есть, на этом достаточно. Но рука уже толкнула дверь.
Над входом звякнул маленький колокольчик. Внутри пахло сухим зверобоем, мёдом, тёплым деревом и чабрецом. За прилавком сначала никого не было. Потом из задней комнаты вышла женщина в тёмном свитере, невысокая, с русыми волосами, стянутыми в тугой хвост. У неё были серо-зелёные глаза — усталые, внимательные и настороженные так, будто жизнь давно научила её не доверять каждому, кто входит с улицы.
— Добрый вечер. Что вам нужно?
Она спросила прямо, без привычной торговой улыбки.
— Мне посоветовали прийти сюда, — сказал Мирон и тут же почувствовал, как нелепо звучит эта фраза. — Нужен сбор для сердца и крови. Бабушкин, кажется.
Женщина чуть прищурилась.
— Бабушкин сбор делала моя бабушка, Пелагея Степановна. Она умерла несколько лет назад. Рецепт я сохранила, но знают о нём в основном старые клиенты. Кто вам сказал?
— Женщина по имени Зоряна. Я недавно оперировал её в больнице.
Настороженность в её лице не исчезла, но сменила оттенок.
— Зоряна… Она когда-то заходила к бабушке. Я думала, давно пропала.
Она вытерла ладони о фартук и протянула руку через прилавок.
— Дарина. Лавка теперь моя.
— Мирон.
Её ладонь была сухой и крепкой. Не нежной, не беспомощной — ладонь человека, который привык делать всё сам.
Дарина повернулась к стеллажу, сняла с полки стеклянную банку, безошибочно отсыпала в холщовый мешочек смесь листьев, цветков и тёмных ягод.
— Здесь боярышник, чабрец, зверобой и ещё несколько трав. Заваривайте чайную ложку на стакан, десять минут под крышкой. Утром, не больше одной чашки. Только не считайте это заменой лекарствам, если у вас есть диагноз.
— Я врач, — сказал он. — Не считаю.
Она коротко взглянула на него.
— Тогда тем более.
Мирон забрал мешочек, но почему-то не спешил уходить.
Он сам не понимал, что его удерживает. Не вера в травы, не доверие к словам Зоряны, не привычка задавать уточняющие вопросы. В этой тесной лавке, среди банок и сухих пучков под потолком, было что-то давно забытое: не уют даже, а возможность чужого тепла, к которому он ещё не имел права тянуться, но уже почувствовал его рядом…
