В ординаторской его уже ждал человек, чьё присутствие редко означало простую беседу. Богдан Викторович Руденко, заместитель главного врача по лечебной части, стоял у окна и рассматривал мокрый двор, сложив руки за спиной. Он всегда выглядел безупречно: выглаженный халат, аккуратно уложенные волосы, мягкая полуулыбка, которая не доходила до глаз.
— Мирон Андреевич, — произнёс он, оборачиваясь. — Наслышан о вашей ночной операции. Благородно. Даже героически. Правда, с точки зрения бюджета — крайне сомнительно.
Мирон снял с вешалки чистый халат.
— Бездомная пациентка с внутренним кровотечением. Вопрос бюджета там не стоял.
— Для хирурга, возможно. Для администрации он стоит всегда. Документов нет, оформления нет, родственников нет. Кто оплатит расходные материалы?
— Экстренная помощь не зависит от платёжеспособности и наличия документов. Нормативы вам известны не хуже, чем мне.
Руденко улыбнулся шире.
— Конечно. Я лишь напоминаю, что отделение и так перерасходует средства. Семён Павлович через несколько месяцев уходит, совет будет выбирать нового главного врача. Хорошо бы подойти к этому моменту без финансовых дыр и проверок.
— Вы хотите сказать, что мне нужно было оставить женщину умирать?
— Я хочу сказать, что эмоции не должны управлять системой, — мягко ответил Руденко. — Особенно когда система держится на отчётности.
Мирон промолчал. Что-то в этом разговоре было слишком гладким, словно реплика была отрепетирована заранее. Он давно замечал: после некоторых операций Руденко осложнения случались чаще, чем хотелось бы, но каждый раз документы выглядели идеально. До этого он объяснял это возрастом пациентов, тяжестью случаев, статистикой. Теперь слова о расходниках прозвучали иначе.
— Кстати, — добавил Руденко уже у двери, — у вашей ночной пациентки действительно ничего не нашли? Ни паспорта, ни записки, ни карточки?
— Ничего.
— Жаль. Оформление будет хлопотным. Но вы ведь теперь за неё отвечаете.
Он ушёл, оставив после себя лёгкий запах дорогого одеколона и неприятное чувство, будто по чистому полу провели грязной подошвой.
На обходе к Мирону подошла операционная сестра Оксана Григорьевна Мельник. Невысокая, спокойная, с собранными в пучок волосами и усталыми глазами человека, который двадцать лет видел в операционной больше, чем говорил вслух.
— Мирон Андреевич, можно вас на минуту?
Она дождалась, пока он закончит запись, и отвела его к окну, подальше от поста.
— Вы не замечали, что после операций Богдана Викторовича в последнее время воспалений стало больше?
Мирон внимательно посмотрел на неё.
— Вы о чём конкретно?
— Пока ни о чём, что можно положить на стол главному врачу. Но шовный материал иногда не тот, что должен быть. Упаковка другая, номер партии не совпадает с тем, что потом пишут в журнал. Я молчала. До пенсии недалеко, связываться с заместителем — себе дороже. Но вчера он снова говорил про перерасход, и мне стало не по себе.
— У вас есть доказательства?
— Не такие, чтобы официально. Есть память, глаза и несколько сомнений, которые слишком долго копились.
Мирон кивнул.
— Спасибо, что сказали.
— Только осторожно, — тихо добавила она. — Богдан Викторович приятный ровно до той минуты, пока ему не мешают.
Позже в коридоре Мирона остановил сам главный врач, Семён Павлович. Он шёл медленно, слегка прихрамывая, опираясь на старую трость, которую сотрудники давно привыкли не замечать. В его усталых глазах жила та тяжесть, что бывает у людей, слишком долго отвечавших за чужие жизни.
— Ковальчук, слышал о ночной операции. Правильно сделал.
— Спасибо.
— Я подпишу благодарность. Знаю, тебе на бумагу всё равно, но пусть будет.
Мирон хотел возразить, но Семён Павлович поднял руку.
— И ещё. Я скоро уйду. Совет выберет нового руководителя, больница останется жить дальше. Ты присматривайся к тому, что вокруг. Не всё у нас так чисто, как хотелось бы. Я многое пропустил, потому что устал. Но тебе здесь ещё работать. Не делай вид, будто чужая грязь тебя не касается.
Он не объяснил, что именно имеет в виду, и пошёл дальше. Мирон остался в коридоре с ощущением, что за одно утро получил слишком много предупреждений от людей, которые между собой никак не сговаривались.
Вечером, возвращаясь домой под редким мокрым снегом, он позвонил матери. Галина Фёдоровна, как всегда, услышала в его голосе то, что он пытался скрыть.
— У тебя что-то случилось?
Он рассказал о ночной пациентке, не углубляясь в подробности, но упомянул странные слова Зоряны о лавке и чае.
Мать помолчала.
— Сходи.
— Ты серьёзно?
— Я не верю в гадалок, Мирон. Но иногда человек, который много страдал, видит в других то, что сытые и спокойные не замечают. Лавка с травами тебе не повредит.
Он усмехнулся, но после разговора долго стоял у окна. За стеклом кружились редкие снежинки, и в их медленном беспорядке было что-то похожее на ответ, которого он не просил. Утром он открыл карту старого района, нашёл церковь с белой колокольней и понял, что после смены сможет дойти туда пешком — хотя бы для того, чтобы доказать себе, что никакой лавки не существует…
