Через несколько месяцев после свадьбы они всё же решили обратиться к репродуктологу. Не потому, что слепо держались за слова Зоряны, и не потому, что Назар был им недостаточен. Он был сыном — настоящим, любимым, своим. Но где-то глубоко в обоих жила незакрытая дверь. Не требование судьбы, не каприз, а тихий вопрос: вдруг возможно больше, чем им когда-то сказали?
Врач оказался внимательным и спокойным. Он не обещал чудес, не говорил громких фраз, не торговал надеждой. Просто назначил обследования, поднял старые заключения, долго расспрашивал о перенесённых болезнях, операциях, аварии, прежних диагнозах.
Результаты Дарины подтвердили то, что она знала давно: повреждения после аварии сделали естественное зачатие почти невозможным. Маточные трубы не выполняли свою функцию так, как должны. Но врач объяснил: при экстракорпоральном оплодотворении этот этап обходится, эмбрион переносится напрямую в полость матки, и состояние труб не является непреодолимым препятствием.
С Мироном всё оказалось сложнее и неожиданнее. Повторная углублённая диагностика показала, что давнее воспаление не уничтожило выработку половых клеток полностью. Проблема, вероятно, была связана с непроходимостью путей, из-за которой сперматозоиды не попадали в эякулят. Материал можно было получить хирургически и использовать для процедуры.
Мирон вышел из кабинета молча. Дарина шла рядом, держа его под руку.
— Получается, мне тогда сказали не всю правду, — произнёс он наконец.
— Может, тогда просто не увидели всей картины.
Он усмехнулся без радости, но и без горечи.
— Как Зоряна сказала: врачи не всё знают.
Дарина сжала его руку.
— Ты сам врач.
— Поэтому мне труднее всего это признать.
Первая попытка закончилась неудачей. Врач говорил, что это обычная статистика, что один перенос ничего не решает, что нужно время. Но для Дарины эти слова звучали сквозь воду. Несколько дней она ходила тихая, собранная, слишком спокойная для человека, которому больно. Перед Назаром улыбалась, проверяла уроки, готовила ужин. Ночью Мирон слышал, как она не спит.
Однажды на кухне он обнял её сзади, когда она стояла у раковины.
— Мы можем остановиться, если тебе слишком тяжело.
— Нет, — сказала она не сразу. — Я слишком долго жила с мыслью, что это невозможно. Теперь, когда оказалось, что дверь хотя бы приоткрыта, я не хочу отходить после первого удара.
— Тогда будем идти. Столько, сколько ты выдержишь. Не больше.
— Столько, сколько выдержим мы.
Вторая попытка тоже не принесла результата. Они уже знали, как боль возвращается после звонка врача, и всё равно оказались к ней не готовы. Назар замечал настроение взрослых, но не задавал лишних вопросов. Только однажды положил Дарине на стол рисунок: их трое, держатся за руки, а над ними большое солнце. На рисунке не было младенца, не было ожиданий — только то, что уже есть. Дарина долго смотрела на лист и плакала так тихо, чтобы мальчик не услышал.
Мирон тогда долго стоял в дверях, не решаясь подойти сразу. Он понимал, что любая правильная фраза сейчас прозвучит бедно: статистика, шанс, следующая попытка, рекомендации врача — всё это было правдой, но не утешением. Поэтому он просто сел рядом, накрыл её ладони своими и молчал вместе с ней. Иногда молчание оказывалось единственным способом не обесценить чужую боль…
Третья попытка началась без торжественных надежд. Они почти боялись говорить о ней вслух. Мирон возил Дарину на процедуры, сидел в коридорах, где женщины держали папки с анализами и одинаково старались не смотреть друг другу в глаза. Он привык к больничным коридорам, но эти коридоры были другими. Здесь лечили не раны и не опухоли, а ожидание, с которым медицина обращалась осторожно и не всегда успешно.
Когда врач сказал: «Беременность наступила», Дарина сначала не поняла. Переспросила. Потом закрыла лицо руками. Мирон сидел рядом и не мог произнести ни слова. Он знал тысячи медицинских терминов, умел объяснять сложные операции родственникам пациентов, но в эту минуту язык оказался бесполезен…
