Она сразу напряглась.
— Мне ничего не нужно.
— Я не спросил, нужно или нет. Я спросил, хочешь ли ты.
Она опустила глаза и после паузы призналась:
— Хочу.
Назар купил два стаканчика. Ярина держала свой обеими руками и сначала не ела. Рассматривала шоколадную крошку, орехи, аккуратные завитки крема, как вещь из витрины, которую ей внезапно разрешили потрогать.
— Что такое? — спросил он.
— Я такого никогда не пробовала. В интернате иногда давали обычное, в вафельном стаканчике. На праздники. А это… будто для красивой жизни.
Она откусила немного, закрыла глаза и замерла. На ресницах выступила влага, но она быстро моргнула и улыбнулась.
— Вкусно. Очень.
Назар молчал. В его кругу дорогие рестораны и подарки часто принимали как должное. А эта девушка едва не плакала из-за мороженого с орехами, и в ее радости было столько чистоты, что у него перехватило горло.
Они гуляли до вечера. Назар показывал ей парк с фонтаном, старую часовню, площадь у театра, тихие переулки с коваными балконами. Ярина задавала вопросы обо всем: о колоннах, мосте, людях с букетами, строгих и нарядных домах. Она смотрела не как туристка, а как человек, которому впервые позволили быть частью города.
— Ты сегодня уже много раз улыбалась, — сказал Назар, когда они остановились у фонтана.
— Я считала, — ответила она. — Пятнадцать.
— А раньше сколько было?
Она подумала, потом пожала плечами.
— За всю жизнь? Не знаю. Наверное, немного. Улыбаться было не к месту.
— Значит, будем исправлять, — сказал он. — Мне нравится, когда ты улыбаешься.
Ярина взглянула на него, и улыбка стала совсем другой: тихой, смущенной, обращенной только к нему.
Днем они пообедали в небольшом уютном кафе, потом снова долго ходили пешком. Когда стемнело, Назар отвез ее обратно. В доме уже было тихо. Галина Мироновна спала, на кухне горел маленький светильник.
Ярина сняла кроссовки у двери и задержалась.
— Вы завтра приедете? — спросила она почти шепотом.
У Назара на завтра были встречи, письма, дела, которые нельзя было откладывать. Он уже открыл рот, чтобы объяснить это, но увидел, как она ждет ответа. В ее ожидании было слишком много прежнего страха.
— Приеду. К семи.
— Ничего не привозите, — сказала она, вдруг осмелев. — Только себя.
И тут же скрылась за дверью кухни, будто испугалась собственных слов.
Назар остался на крыльце и улыбнулся в темноту. Он, человек с холодной головой, привыкший всё просчитывать, вдруг оказался обезоружен девушкой, у которой недавно не было даже целой обуви. Галина Мироновна назвала ее царевной босиком. И, кажется, не ошиблась.
После этого он стал приезжать почти каждый вечер. Сначала ненадолго — узнать, как мать, проверить документы, привезти лекарства. Потом задерживался на чай и ужин. Дом менялся: на кухне пахло пирогами, шторы чаще были раскрыты, Галина Мироновна оживала от разговоров, а Ярина всё реже вздрагивала и всё чаще смеялась.
Они сидели на веранде, когда мать уже засыпала, и говорили о книгах, фильмах, погоде, цветах, еде, о всяких мелочах, из которых складывается нормальная жизнь. Иногда Ярина вспоминала интернат. Говорила без жалоб, как человек, привыкший не требовать сочувствия.
— Сладкое отбирали почти всегда, — сказала она однажды. — Если плачешь, становится хуже. Я быстро поняла: лучше молчать. Тогда им скучно.
— Помогало?
