Валентина Романовна закрыла рот ладонью. Ирина тихо выдохнула, будто всё это время держала воздух внутри.
— Зачем? — спросил Степан Ярославович.
— На приставку. Ты сказал, что купишь только к праздникам, а я хотел сейчас. У ребят уже есть. Я думал… я думал, никто не узнает. А потом Валентина Романовна сказала, что это Савчук, и я…
Он не договорил.
Отец поднялся. Лицо у него налилось красным.
— Ты украл деньги у учителя и молчал, пока травили другую девочку?
Назар стоял, не поднимая глаз.
Степан Ярославович резко ударил его по щеке. Не со злостью ради зрелища, а как человек, в котором одновременно взорвались стыд, ярость и бессилие. Назар схватился за лицо.
— Ты опозорил себя, — сказал отец глухо. — И меня. Мой сын оказался вором.
Он повернулся к нам с Ириной. Голос у него уже дрожал иначе.
— Простите. Я не знал. Деньги я верну немедленно. И сделаю всё, что должен сделать отец в такой ситуации.
Я кивнул. Слова давались трудно: во мне ещё стоял образ Милы у доски.
Теперь все взгляды обратились к Валентине Романовне. Она сидела неподвижно, вцепившись в сумочку.
— Валентина Романовна, — сказал директор, — вы обвинили невиновного ребёнка. Провели публичный обыск. Рассказывали классу о её вине. Угрожали родителям. Как вы это объясните?
— Я… — она сглотнула. — Я исходила из обстоятельств. В классе была она. Это выглядело очевидно.
— Очевидно? — я не выдержал. — Вы даже не попытались проверить. Вы решили, что виновата моя дочь, потому что мы не из тех семей, которым вы привыкли улыбаться. Вы говорили ей про нашу квартиру, работу жены, про то, что бедные не могут удержаться перед деньгами. Вы унизили её не ошибкой, а своим презрением.
— Я такого не говорила, — выдавила она.
— Говорили. Мила пересказала мне каждое слово. И она не умеет придумывать такую грязь.
Валентина Романовна попыталась подняться.
— Мне нужно уйти.
— Сядьте, — холодно сказал Виктор Павлович. — Разговор не окончен.
Она медленно опустилась обратно.
— Ваши действия, — продолжил директор, — это не педагогическая ошибка. Это травля, клевета и давление на семью. Я обязан передать материалы в комиссию по этике. После такого оставаться классным руководителем вы не сможете. Вероятнее всего, вопрос встанет и о вашей дальнейшей работе.
— Двадцать один год, — прошептала она. — Я двадцать один год отдала школе.
— Стаж не даёт права ломать ребёнка, — ответил директор.
Она посмотрела на меня. И в этот миг я увидел не раскаяние. Не боль от собственной ошибки. В её глазах мелькнула злая, почти детская обида человека, у которого отняли привычное право быть судьёй. Но потом она увидела моё лицо и, наверное, поняла, что я не отступлю.
— Я извинюсь, — сказала она глухо.
— Перед Милой, — уточнил я. — Перед всем классом. Там, где вы назвали её воровкой, там и скажете правду.
Степан Ярославович кивнул.
— И мой сын тоже извинится. Все должны знать, кто сделал это на самом деле…
