Жизнь без прикрасА я осталась возле окна. Мигающий свет наконец исчез, и я стала думать о сидящем в машине: то ли аккумулятор жалеет, то ли уже замёрз. Ещё насмерть замёрзнет — мне с этим грехом жить. Вскоре фары ненадолго вспыхнули снова. Жив, подумала я, греется от мотора, и тревога немного отпустила.
Когда мне неспокойно, я берусь за воск. Вот и тогда вынула из сундука свечу, растопила в ковшике восковой кусочек. В сенях стояло ведро колодезной воды; оттуда налила в миску. Делала всё тихонько, не хотела тревожить Настю.
В воде воск зашипел и стянулся. Подняв его к лампе, я повернула отливку, и на стене проступила тень: у дверного порога две женщины, высокая и пониже. Позади — широкоплечая мужская тень, большая. А посередине что-то кругленькое, небольшое, как узелок.
Долго я разглядывала их. Вспоминала, как мать учила: «Воск не врёт. Врёт тот, кто его читает». Боишься — страх и разглядишь, ждёшь чего-нибудь — увидишь своё ожидание. А я около двадцати одного года уже ничего не ждала, и вот что мне показалось.
Воск убрала за печь, воду из миски слила в помойное ведро. На улицу такую воду у нас не выплёскивают. Снова легла на лавку, только сон не шёл.
Около двух часов ночи за печью вырвался короткий сдавленный крик — так человек кричит, когда изо всех сил сдерживается. Я схватила лампу и вскочила. Настя сидела, согнувшись над животом, обнимая его руками. Глаза у неё были широко раскрыты.
— Клавдия Анатольевна, нехорошо что-то… Болит!
— Покажи, где.
— Снизу тянет, в спину отдаёт. Будто надвое разрывает.
Оставив лампу на табурете, я села возле неё и подержала ладонь на животе. Твёрдый, как камень. Потом размягчился, а спустя немного опять затвердел. Мои ладони такое помнили лучше, чем голова: первые роды я приняла сорок лет назад у соседки, когда фельдшер уехал в район. И сколько их после было.
— Роды начинаются, милая. Это схватки.
— Нет, нет! Мне ещё три недели ходить. Сейчас нельзя, рано!
— Тут ни ты не распоряжаешься, ни я. Ему решать. — Я погладила её живот. — Четыре километра по снегу прошагала, промёрзла, страху натерпелась. Вот он и собрался наружу.
Теперь она расплакалась в голос.
— Мне нужно в больницу. Позовите скорую, пожалуйста!
Я и без просьбы знала, что нужен врач. Достала из-под иконы свой сотовый — подарок внука Оксаны Михайловны, простой кнопочный, с крупными буквами. Место ему всегда там было. Со связью у нас плохо даже в ясную погоду: только у выходящего к реке окна иногда удаётся поговорить.
У окна я набрала номер. Тишина. Попробовала снова. Ничего. На экране ни одной палочки. В метель вышка за рекой у нас всегда пропадает.
— Не могу дозвониться, связи нет.
— Как нет? Совсем ничего?
— Ничего. Метель уляжется — тогда появится.
— А когда она уляжется?
Что я могла ответить? Здесь и сутки метёт, и двое. Настя свернулась на боку, задышала часто, торопливо. Я поняла: сейчас она так испугается, что сама себе навредит. Мать говорила: от страха роды задерживаются, у женщины всё сжимается внутри, вот и рожает долго, тяжело.
Я вернулась к кровати, села и взяла её ладонь.
— Настя, взгляни на меня.
Она подняла глаза.
— Я принимаю детей дольше, чем ты живёшь, — продолжила я. — Всякие рождались, и в срок, и пораньше. В тридцать шесть недель ребёнок уже готов, это хороший срок. Ты меня слышишь?
— Да.
— Тогда работать будем вместе. Я говорю, ты слушаешься и делаешь. Поплакать успеешь после, когда родится. Сейчас повторяй за мной, дыши.
Я стала медленно набирать воздух носом, выпускать через рот, тянуть выдох подольше. Она следила за мной и постепенно начала повторять. Сбивалась, дыхание ещё выходило неровным, но уже получалось.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.