Жизнь без прикрасВ передышках она закрывала глаза и начинала быстро, тихо говорить, словно в бреду. Я разбирала лишь отдельные слова:
— Мама, не надо… Никуда я не поеду. Он денег не взял, я знаю. Не взял… Почему ты молчала? Почему никогда мне не рассказывала?
Особенно я не прислушивалась. У рожениц всякое услышишь: то мать зовут, то мужа бранят, то к богу обращаются. Одна у меня до самого утра частушки пела, а потом двойню родила.
Но тут Настя, глядя в потолок и будто ни к кому не обращаясь, спросила:
— Бабушка, ты меня в самом деле ждала?
Я застыла возле печи, так и держа ведро.
— Что ты сказала, милая?
Ответить она не успела — снова прихватило. Поставив ведро, я подошла, взяла её за плечи, стала дышать вместе с ней. Когда схватка прошла, Настя лежала вся в поту, волосы прилипли ко лбу. И я опять увидела её тёмные широкие брови вразлёт. Левая чуть выше правой.
Такие были у Елены. У меня самой в молодости. У Раисы, моей бабушки, на единственной уцелевшей фотографии тоже. Внутри у меня всё оборвалось, но я заставила себя отвести эту мысль: мало ли у кого похожие брови. Утешаешь себя, Клавдия. Около двадцати одного года ждёшь, вот и чудится.
Около трёх часов Настя захотела пить. Я дала ей тёплой воды, размешав ложку мёда, а потом сказала:
— Ещё пелёнки понадобятся и одеяльце малышу. В горнице, возле окна, сундук стоит, там всё. Сможешь подняться? Тебе между схватками походить бы, так ребёнок скорее опускается.
Она кивнула. Я помогла ей встать; опираясь о стену, Настя медленно отправилась в горницу, переваливаясь, как уточка. Скрипнула крышка сундука. Я в это время проверяла у плиты воду.
Потом перестала слышать её совсем. Ни вздоха, ни шороха.
— Настя! Что ты там, Настя?
Не дождавшись отклика, я схватила лампу и бросилась за печь.
Она не упала и не лишилась чувств. Сидела возле распахнутого сундука, вытянув ноги, а на ладонях держала саночки. Крошечные, игрушечные, берёзовые, с загнутыми носками полозьев. Спереди мастер вырезал конскую голову: и гриву, и ноздри, даже глаз различишь. Работа тонкая, вся игрушка в ладони умещается.
Около двадцати одного года я их не вынимала. Они лежали в самом низу, в старом школьном фартуке Елены. Видно, Настя искала одеяльце, развернула свёрток и наткнулась на них. Теперь она перевернула санки и разглядывала донышко, где калёным гвоздём были неровно выжжены слова: «Маленькому от отца. Н.»
— Кто их смастерил? — спросила она совсем спокойным, незнакомым голосом. — Клавдия Анатольевна, чьи это санки?
Я держала лампу и не отвечала.
— Скажите, пожалуйста, — продолжила Настя. — Кто этот Н.?
— Давняя это вещь, — выговорила я наконец. — Оставь её пока. Тебе на полу нельзя.
— Кто он?
Новая схватка оказалась сильнее прежних. Саночки выпали из её рук, стукнули по полу. Настя закричала, вцепившись в край сундука. Я поставила лампу и подхватила её под мышки. Тяжела, а прежних сил во мне уже нет. Всё же подняла и довела до постели.
— Давай после об этом. Всё расскажу, что захочешь знать. Теперь ребёнка рожать надо, поняла меня? Сейчас только это и есть, всё прочее подождёт.
Стиснув зубы, она кивнула. Возле открытого сундука на полу остались санки, конской головой к двери.
К четырём часам передышек у Насти почти не осталось. Я осмотрела её, помня всё, чему учила мать: раскрытие уже почти полное. Ребёнок шёл головкой, как я и определила раньше. За это я благодарила Бога. Больше всего страшилась другого положения — ножками вперёд или поперёк. Тут уж понадобилась бы больница, а больницы у нас не было.
— Недолго осталось, милая. Ты хорошо держишься, сильная ты девочка.
— Нет у меня сил, — простонала она. — И никогда не было. Мама всё время говорила: слабая я.
— Бывает, что и мать ошибается.
— Только не моя. У неё всё правильно, всегда. — Боль прервалась коротким страшным смешком. — Она и врёт-то правильно.
Поделитесь впечатлением от истории
0Комментарии появляются после короткой автоматической проверки. Пожалуйста, без ссылок, рекламы и личных данных.
Рядом с именем покажем страну — её определяем по IP-адресу; сам адрес не показываем, а для защиты от спама храним только его зашифрованный отпечаток.