Голодная санитарка спешила на смену, но всё же купила мороженое слепому старику в парке

Роман развернулся и пошёл обратно в отделение докладывать начальству о результатах своего расследования.

Ирина, наевшись, уснула как младенец.

Аркадий Викторович лежал без сна, переворачивался с боку на бок. Нужно было решить, что делать дальше. Возвращаться на лавочку и плакать бессмысленно: сколько ни лей слёз, Виктора это из тюрьмы не вытащит. Он снова думал о пропавшем деле, о человеке, который мог его украсть, о том, чем всё обернётся для ученика. Но ни один из вариантов, которые приходили ему в голову, не обещал Виктору ничего хорошего. Как ни поверни, получалось одно: ученика посадят. А кто-то другой получит за это очередные звёздочки на погоны. Значит, за всем происходящим мог стоять человек, которому такой исход был выгоден. Оставалось понять, кто именно.

Можно было подождать, пока этот человек сам себя покажет. Бороться с известным врагом разумнее, чем с ветряными мельницами. Но ждать Аркадий Викторович не хотел. Один тюремный день — как потерянный год. Завтра он начнёт действовать.

Приняв решение, он закрыл глаза и неожиданно быстро заснул, хотя ещё недавно совсем не чувствовал сонливости.

Впервые ему приснилась покойная мать. Она стояла на пороге их квартиры и указывала рукой на чулан.

— Мамочка, как я рад тебя видеть! Куда ты показываешь? Что хочешь сказать?

Он посмотрел в указанный угол. Там стояла старая деревянная швабра, на которую была наброшена его рубашка с четырьмя капитанскими звёздочками. Неужели мать и на том свете пустила форму на половые тряпки? С неё станется.

Она не хотела, чтобы сын повторил путь отца и пошёл в милицию. Отца убили бандиты, когда Аркадию был год. После этого мать всеми силами отваживала мальчика от будущей службы. Даже позднее рвала его форму на тряпки: мыла ими полы и окна, подвязывала помидорные кусты в огороде. Доходило до нелепости.

Но теперь мать не насмехалась над выбором его профессии. Во сне она о чём-то предупреждала.

Он приподнял край половой тряпки и отскочил: из-под неё на него выскочила огромная крыса.

Аркадий Викторович проснулся в холодном поту. Для него сон стал ответом: Виктор не потерял дело и не фальсифицировал документы. С души словно свалился камень. Он вытер рукой лоб и поднялся.

Предстояло многое: сварить кофе, поесть, позвонить Ирине, узнать, как она. Хотя звонить рано — наверное, ещё спит. Главным было найти ту самую крысу, которая так страшно бросилась на него во сне.

— Отыщу тебя, тыловая крыса. Свои следователи так не поступают, порядочные следаки — точно. А ты вылез из-под тряпки и норовишь укусить. В Сирии и Иране меня не убили, от опиума я с ума не сошёл. А здесь, выходит, собственные крысы доведут.

Он сунул ноги в тапочки и пошёл ставить чайник. Утренний чай был привычным началом дня. С чашкой Аркадий Викторович вышел на балкон и стал обдумывать, с чего приступить.

— Сначала поговорю с начальником. Тоже мой ученик, примет. Добьюсь, чтобы включил меня в следственную группу, а дальше посмотрим.

Дома он часто рассуждал вслух. Слышать его могли лишь цветы и рыбки, а они никому ничего не расскажут. Виктор перенял эту привычку, и именно она сослужила ему дурную службу.

Аркадий Викторович допускал, что к расследованию его могут не подпустить. В отделении его знали давно, авторитет признавали, но Виктор был его учеником. Скажут, что тянет мазу за любимчика, заинтересован лично.

Любимчиков у него никогда не было — ни среди детей, ни среди учеников. Талантливого следователя или криминалиста он мог выделить, но пажей и прислуги возле себя не держал. Ценил способности и сделанное человеком, а не чьё-либо покровительство. Всё-таки это не избавляло от возможных обвинений в пристрастности.

— Ладно, схожу. Там видно будет, стану действовать по обстоятельствам.

Выйдя на улицу, он поднял голову и мысленно поздоровался с умершей женой. Так начиналось каждое его утро; это было чем-то похожим на молитву. Но теперь нужно было торопиться выручать Виктора.