Теперь он уже не пытался уйти. Тихим, дрожащим голосом рассказал, как руководство боялось огласки и проверок органов здравоохранения. Репутацию учреждения решили сохранить ценой животного, за которое, как им казалось, некому будет заступиться. Сослаться на опасного кота было удобнее, чем отвечать за случившееся в палате.
— Вы можете это доказать? — спросил Андрей.
Павел Григорьевич тяжело вздохнул и сунул руку в карман.
— В пятой палате была скрытая камера. Её поставили родственники тяжёлого пациента. Они давно подозревали, что с ним плохо обращаются. После происшествия директор велел охране уничтожить записи. Но один фрагмент я успел скопировать, прежде чем всё стёрли с сервера.
— Передадите его мне?
— Передам, — ответил врач уже твёрже. — Я молчал, потому что боялся, и теперь от этого спать не могу. Только хочу встретиться с вашей бабушкой. И кота увидеть. Мне нужно самому убедиться, что он жив.
Андрей открыл пассажирскую дверь своей машины: «Тогда едем сейчас».
Сев за руль, он отправил Нине сообщение: «Нашёл человека, который знает, что произошло. Скоро приедем». После этого машина двинулась по расчищенным улицам. Павел Григорьевич сидел рядом молча, сжимая в правой руке старую пластиковую флешку.
Нина прочитала сообщение в тёплом доме. Уголёк опять занял коврик возле входа, словно утренняя тишина не отменяла его обязанности сторожить дверь. Женщина посмотрела на него и тихо сказала:
— Скоро разберёмся, хороший мой. Соседи ещё узнают, какой ты.
Кот поднял голову и едва слышно мяукнул. Нине показалось, что он понял её. Она пошла ставить чайник, готовясь к приезду внука и незнакомого человека, который мог объяснить всё, что до сих пор оставалось только её убеждением.
Когда машина остановилась у ворот, Нина уже стояла на крыльце с тёплой шалью на плечах. Уголёк сидел рядом. Он следил за приближавшимися мужчинами настороженно, но не рычал: хозяйка была спокойна, и он оставался возле неё.
Андрей первым поднялся по ступеням и поздоровался с бабушкой. Она пригласила обоих скорее войти с холода. Следом за внуком порог переступил Павел Григорьевич, снимая старую шапку.
Увидев кота в коридоре, врач остановился. Уголёк смотрел на него без агрессии. Жёлтые глаза были всё такими же, но теперь за ними не стояла решётка приюта и рядом находилась женщина, которая приняла его в дом.
Павел Григорьевич опустился на одно колено, даже не сняв пальто. Он не протягивал рук, не пытался подозвать Уголька. Только смотрел, тяжело дыша, и на глазах у него выступили слёзы.
— Живой… Ты всё-таки живой. Прости меня, — прошептал он. — Прости, что мы струсили.
На глазах у него стояли слёзы. Павел Григорьевич так и оставался перед котом на одном колене, не пытаясь сократить расстояние прикосновением. Его тихое, дрожащее извинение было обращено к тому, кого он не сумел защитить. Теперь врач видел Уголька живым, в тёплом доме, рядом с новой хозяйкой. Эта встреча не избавляла его от тяжёлого чувства вины, которое слышалось в его словах.
Кот не подошёл к нему. Но и не отпрянул. Медленно моргнул и спокойно отправился в гостиную. Врач остался с этим взглядом и с возможностью увидеть собственными глазами: животное, которое он не сумел защитить, спас кто-то другой.
Нина провела мужчин к круглому столу. Предложила горячий чай, но оба отказались. Разговор был слишком важным, чтобы отвлекаться. Андрей вынул из кожаного портфеля тонкий серебристый ноутбук, включил его и подвинул так, чтобы экран был виден всем.
Павел Григорьевич положил флешку на стол. Руки у него по-прежнему дрожали.
— Я всё это время хранил запись, — сказал он. — А в учреждении творились ужасные вещи. На лекарствах экономили, на еде тоже. Брали кого попало, лишь бы люди соглашались работать за копейки. Инна была из таких. Работу ненавидела, пациентов — тоже.
Жалобы к нему поступали много раз, но директор не соглашался расстаться с медсестрой. Она приходилась племянницей его хорошему другу. Для руководства это оказалось важнее того, что рассказывали беспомощные люди.
Андрей подключил флешку. Открылась папка с единственным видеофайлом. Пока он готовил запись, Павел Григорьевич объяснил, откуда взялась камера.
— Её спрятал сын Василия Михайловича. После инсульта тот был парализован и не мог говорить. Сын замечал у него синяки, спрашивал, что случилось. Ему отвечали, будто отец сам падает с кровати. Тогда он тайком установил камеру в вентиляционной решётке пятой палаты. Она и сняла тот день.
Теперь между Ниной и ответом оставалось только нажать кнопку. Андрей включил воспроизведение…
