— Вам, потому что вы её любили, — ответила Оксана. — Она вас берегла. Дети берегут тех, кого любят, от плохих новостей. Взрослая привычка, вообще-то. Ей пришлось рано.
Виктор долго смотрел в кружку.
— А вас, значит, беречь не надо?
— Меня надо было использовать по назначению, — сказала Оксана. — Я врач. Она правильно выбрала инструмент.
— Нет, — сказал Виктор. — Она правильно выбрала человека.
Приговор огласили в мае: 12 лет. Виктор на оглашение не пошёл. В тот день они втроём — он, Оля и Оксана, у которой оказался отгул, первый за четыре месяца, — ходили в кино на мультфильм. И Оля съела попкорна больше, чем оба взрослых вместе. И на контрольном анализе через неделю все показатели были в норме, все до единого.
Через год, в июне, в палате номер четыре шёл ремонт, и подоконник был застелен газетами.
— Здесь? — спросила Оля.
Ей исполнилось восемь. Дырки между зубами больше не было. Волосы отросли до лопаток.
— Здесь, — сказала Оксана.
Она была без халата, в джинсах и футболке: в субботу отделение вела дежурная смена. И медсёстры на посту переглядывались и делали вид, что не переглядываются.
Виктор поставил на газеты мешок с землёй и новый горшок, глиняный, рыжий. Оля сама выбирала его на рынке 40 минут. Хлорофитум. Детку от того, что рос в ординаторской, Оксана держала в мокрой салфетке. Пучок зелёных листьев и белые корешки, похожие на лапшу.
— Так, — сказала Оля деловито и закатала рукава.
Жест, скопированный у Оксаны перед мытьём рук. До неотличимости. Сначала камушки на дно, чтобы корни не задохнулись. Потом земля, потом ямка. Аккуратно, он живой.
Они сажали втроём, мешая друг другу руками, и земля была свежая, чёрная, правильной, живой чернотой, рассыпчатая, пахнущая летом сквозь больничный запах краски и антисептика. Виктор утрамбовывал землю вокруг стебля пальцем. Оксана поправила листья.
Оля потребовала лейку, настоящую, из ординаторской, жёлтую, с длинным носиком. Она полила тонкой струйкой по кругу, высунув язык от старательности. Земля потемнела и осела. Растение стояло в горшке чуть косо, задиристо, зелёное до неприличия.
— Всё, — сказала Оля.
Отряхнула ладони, посмотрела на цветок, потом на Оксану, потом на отца, который стоял, положив руку Оксане на плечо, и не убирал её, и Оксана не отодвигалась. И добавила громко, официально, как дают клятву:
— Обещаю поливать его только чистой водой из-под крана, отстоянной. Я проверила в интернете. Так лучше для листьев.
— Принято, — сказала Оксана.
И вообще, Оля забрала лейку и прижала к себе.
— Теперь я сама буду смотреть, кто кому что наливает. У меня опыт.
Виктор и Оксана посмотрели друг на друга поверх её головы.
За окном палаты номер четыре было лето. Во дворе больницы кто-то из выздоравливающих гонял мяч, и мяч глухо стукался о стену. Это был хороший звук, обычный, скучный, безопасный.
На подоконнике, там, где год назад стояла чёрная спёкшаяся земля, зелёный хлорофитум разворачивал листья к свету, и на самом длинном листе дрожала капля чистой воды из жёлтой лейки и больше ничего.
