До полудня они почти не разговаривали. Остап по очереди перебирал в голове всё, что произошло: она знала его имя, нашла невозможную радиоволну, не чувствовала холода и сама была холоднее металла. По отдельности каждую странность ещё можно было объяснить совпадением, усталостью, ловким обманом. Вместе они складывались в ответ, которому он не хотел давать название.
За окнами потянулись сжатые поля. Трасса опустела, небо опустилось ниже, и в кабине стало слышно, как дождевые капли срываются с зеркал. Соломия долго смотрела в сторону горизонта, а потом неожиданно спросила:
— Как поживает Галина Мироновна?
Остап дёрнул рулём и едва не выпустил его из рук.
— Что ты сказала?
— Твоя мать. Ты давно ей не звонил.
Он медленно включил поворотник, прижал тягач к обочине и остановился. Аварийные огни замигали в зеркалах. Остап развернулся к попутчице всем корпусом.
— Откуда тебе известно, как зовут мою мать?
Соломия встретила его взгляд без испуга и без попытки выкрутиться. В её лице появилась усталая прямота — так смотрит тот, кого много раз боялись и кто больше не ждёт иной реакции.
— Мне известно достаточно, Остап. Тебе сорок три. После ухода Олеси прошло шесть лет, однако кольцо ты сохранил: оно лежит в глубине бардачка, в жестяной баночке от мятных конфет. Перед дождём у тебя тянет правое колено. А сигареты появляются в руке лишь тогда, когда нервы уже не выдерживают.
Она сделала паузу, посмотрела на карман его куртки.
— Сейчас тебе особенно хочется закурить.
Желание было таким сильным, что у Остапа свело челюсть.
— Кто ты?
— Соломия.
— Я спросил не имя.
— На сегодня другого ответа не будет.
Она отвернулась к окну, ясно дав понять, что разговор закончен. Остап достал сигарету. Руки у него не дрожали, и позже он почему-то особенно подчёркивал именно это. Он боялся, но страх не лишал его способности действовать. Это был вязкий, ноющий холод под рёбрами: не мешал вести машину, только никуда не исчезал.
К вечеру они остановились на шумной площадке возле дорожного кафе. Между грузовиками ходили водители, пахло горячим супом, жареным луком и соляркой. Остап пошёл поесть. Соломия осталась в кабине, сказав, что не голодна.
За два дня она не съела ничего. Утренний кофе выпила, и только.
Остап сидел у окна, медленно резал котлету и рассуждал так, как привык рассуждать на работе: без мистики, по фактам. В его машине ехала женщина, которая появилась ночью из тумана и знала то, чего знать не могла. Её руки были ледяными, глаза, возможно, светились, а сама она не нуждалась в еде.
Обычный человек вызвал бы полицию или потребовал выйти. Остап не был уверен, что после двадцати лет на трассе остался обычным. Дорога учила не спешить с выводами. Он видел туманы, в которых знакомый поворот оказывался не там, слышал разговоры на пустых частотах и знал людей, клявшихся, что встречали ночью тех, кого уже давно не было среди живых.
Он доел, выпил сладкий напиток и вернулся к машине.
Соломия сидела на пассажирском месте. На её коленях лежала небольшая деревянная шкатулка, потемневшая от времени. Без резьбы, без замка, размером чуть больше ладони. Остап точно помнил: у попутчицы не было ни сумки, ни вещей, ни карманов, куда могла бы поместиться такая коробка.
Он потянулся к шкатулке почти машинально. Соломия перехватила его запястье.
Хватка оказалась страшной. Не болезненной, но безусловной, как зажим промышленного станка. Тонкие пальцы сомкнулись, и Остап понял: вырваться не удастся, сколько бы силы он ни вложил.
— Не прикасайся, — произнесла она. Затем тише добавила: — Прошу. Ещё не настало время…
👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
