Утром он проснулся с надеждой, что янтарные глаза были частью дурного сна. Соломия уже сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на просыпающуюся дорогу. Теперь её глаза казались просто тёмными, глубокими и спокойными. Ни свечения, ни ночного голода.
Остап знал: ему не приснилось. Однако мысль оставить попутчицу на первой же обочине почему-то больше не приходила. Не то чтобы он перестал бояться — скорее страх устроился внутри, нашёл себе место под рёбрами и сделался частью поездки.
Второй день начался с пустяка. Именно этот пустяк впервые заставил Остапа задуматься не о странности Соломии, а о невозможности её присутствия.
Они выехали до рассвета. Туман распался, и шоссе протянулось под тяжёлым небом тусклой стальной полосой. Остап пил крепкий кофе из термоса, вёл одной рукой и молчал. Соломия поджала ноги и стала медленно перебирать радиостанции.
Шорох. Обрывок чужого голоса. Снова треск. Пустая волна.
Остап уже собирался попросить её оставить приёмник в покое, когда из динамика вдруг зазвучала старая песня о верности, помогающей человеку не отступить в трудную минуту. Рука с термосом застыла у его губ.
Это была не просто любимая мелодия. Когда он был ребёнком, отец включал её в стареньком седане по дороге на рыбалку. Позднее Остап пел ту же песню на проводах перед службой. А уже став водителем, ставил её в самые тяжёлые часы, когда ночь казалась бесконечной, а усталость подбиралась к глазам.
Он не считал это приметой. Просто после первых аккордов в груди становилось чуть теплее. Никому об этом не рассказывал. Такая мелочь оставалась его личной тайной, спрятанной глубже воспоминаний о семье.
Соломия посмотрела на него и впервые едва заметно улыбнулась.
— Хорошая вещь.
Остап поставил термос в держатель и постарался спросить как можно ровнее:
— Ты знала, что я её люблю?
— Просто поймала подходящую волну.
Он посмотрел на дисплей. Частота была ему знакома: здесь она всегда давала только белый шум. Остап проходил этот участок десятки раз и знал, что ни радиостанции, ни водительская связь поблизости не ловятся.
Он промолчал.
Около девяти они остановились на большой сетевой заправке. Пока бак наполнялся, Остап зашёл в магазин и взял два кофе. Уже у кассы задумался, какой предпочитает Соломия. Спросить забыл. Выбрал чёрный, без сахара.
Когда он вернулся, возле капота стоял молодой водитель. Крепкий парень в кожаной куртке облокотился о кабину и наклонился к Соломии ближе, чем требовал разговор. Он улыбался и говорил с той самоуверенностью, которая появляется у некоторых мужчин на пустых стоянках.
— Одна едешь? — донеслось до Остапа. — Садись ко мне. Машина новая, не эта старая железяка.
— Я не одна, — спокойно ответила Соломия.
— Да брось. С этим дядькой?
Остап подошёл, поставил стаканы на крыло и ничего не сказал. Он был крупным, тяжёлым, с широкими ладонями и лицом, выветренным годами дороги. Просто посмотрел на парня.
Тот убрал руку с кабины, хмыкнул и отошёл.
— Оставайся со своим опекуном, — бросил он уже издали.
Соломия проводила его глазами, затем повернулась к Остапу. В её выражении не было ожидаемой благодарности. Скорее недоверчивое удивление человека, который ожидал, что мимо снова пройдут.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Пей, пока горячий. Взял без сахара, не знал, какой кофе ты любишь.
— Именно такой.
Она приняла стакан, и их пальцы соприкоснулись. Остап резко отдёрнул руку. Кожа Соломии была не прохладной, а ледяной, словно она долго держала ладони в снегу. На улице стояла плюсовая температура, а за спиной у неё ещё отдавал теплом работающий мотор.
Остап ничего не спросил. Но к имени, песне и ночному свету прибавилась ещё одна деталь, которую невозможно было забыть…
👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
