— Почему же не забрала? — спросил Остап.
Соломия резко втянула воздух, словно её ударили.
— Потому что всё пошло не так. Из-за тебя.
Она провела ладонями по лицу — усталым, совершенно человеческим жестом.
— Раньше было просто. Они либо боялись меня, либо влюблялись в то, что я им показывала, либо злились. Мне оставалось выполнить работу. Я ничего не чувствовала. Никогда. А ты увидел мои глаза и не выгнал меня. После обрыва не убежал. Когда я сломала зеркало, ты отругал меня, будто я обычная женщина, с которой можно спорить. Ты протянул мне одеяло. Купил еду. Признался, что сам мёрзнешь, когда видишь меня раздетой на холоде.
Её голос срывался, но она продолжала:
— За всё время никто обо мне не заботился. Никто не спрашивал, ела ли я. Никто не укрывал. А ты это сделал, хотя понимал, что я не человек. Теперь внутри меня всё ломается. Я больше не могу смотреть на тебя как на задание.
Она говорила, будто каждое признание приходилось вытаскивать из себя силой. Для неё забота оказалась не утешением, а потрясением, к которому невозможно подготовиться. Соломия знала, как вызывать чужую привязанность, но не знала, что делать, когда тепло направлено к ней самой и не требует платы. Остап видел: именно эта простая человеческая вещь страшит её сильнее наказания, о котором она ещё не сказала.
Остап перевёл взгляд на маленькую ладонь в стекле.
— Ты способна забрать мою душу прямо сейчас?
— Способна.
— Но не забираешь.
— Не могу заставить себя.
— Раньше могла.
— Раньше мне было всё равно.
Она подняла глаза.
— Я не хочу, чтобы ты исчез. Хочу, чтобы ты оставался собой. Чтобы был рядом.
Остап не знал, что говорить. Он привык решать трудности ключом, домкратом, опытом и здравым смыслом. Ни один из этих инструментов не подходил для существа, которое плакало в его кабине, потому что не могло исполнить приказ и лишить его души.
Поэтому он сделал единственное, что пришло в голову. Осторожно накрыл ладонью затылок Соломии и бережно подтянул её ближе.
Она опустила лицо на его плечо. Тонкое тело, недавно удержавшее многотонную машину, теперь мелко и беспомощно дрожало.
— Хорошо, — сказал Остап. — Сейчас ничего не решим. Потом разберёмся.
Они просидели так до рассвета. Он не убирал руки, Соломия не поднимала головы. Сначала её дрожь была сильной, почти судорожной, затем стала тише. Остап чувствовал на плече её дыхание и думал о том, насколько странно устроен страх: ещё недавно он боялся прикоснуться к этой женщине, а теперь боялся разжать объятия.
За окнами медленно серело небо. Время от времени вдали проходили фары, скользили по стеклу и на секунду высвечивали маленькую ладонь внутри триплекса. Ночь уходила без привычного шума, словно тоже не хотела им мешать.
Шестой день начался с низкого гула.
Остап услышал его первым. Звук напоминал работу огромного двигателя, но не был похож ни на дизель, ни на турбину. Он шёл сразу со всех сторон, отдавался в зубах и заставлял кожу зудеть. Через пять секунд всё оборвалось.
Соломия проснулась мгновенно. Не потянулась и не открывала глаза постепенно — только что спала, а в следующий миг уже сидела прямо. На её лице Остап увидел страх, которого прежде не встречал даже во время признания. Животный, древний, не подчиняющийся разуму.
— Нам нужно ехать, — сказала она. — Немедленно.
— Что случилось?
— Заводи. Пожалуйста.
Он не стал спорить. Повернул ключ, вывел тягач на пустую предрассветную трассу и начал разгоняться.
— Куда?
— Только вперёд. Не останавливайся ни при каких обстоятельствах.
Остап довёл скорость до предела, который ещё выдерживала старая машина. Соломия держалась за подлокотник и постоянно смотрела в боковое зеркало.
— От чего мы уходим?
— Не от чего. От кого.
— Кто он?
— Собиратель. Тот, кому я обязана отдавать шкатулки. Он стоит над такими, как я.
— Почему появился сейчас?
— К исходу пятого дня я должна была окончательно привязать тебя к себе, чтобы к седьмому всё было готово. Но этого не произошло. Твою душу я не забрала, и он уже знает…
👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
