С готовыми бумагами Оксана приехала в банк к девяти, а в районный суд — к одиннадцати. Иск приняли.
Женщина в приемной поставила штамп, и Оксана смотрела на этот штамп, как смотрят на вакцину. Заявление об обеспечительных мерах могло быть рассмотрено срочно, без вызова сторон, отдельно от основного спора. Ирина объяснила это по телефону, пока Оксана шла от суда к остановке.
— Ждем определение. Как получим, сразу везем в службу регистрации недвижимости. Не по почте. Руками.
Определение вынесли в понедельник. Судья запретила регистрационные действия в отношении дома в селе до вступления решения в законную силу.
Оксана отвезла копию в областной центр сама. На первом автобусе. Отстояла очередь и сдала в окно. Женщина в окне поставила отметку на ее экземпляре и сказала:
— Внесем в течение трех рабочих дней.
Переход права был остановлен за два дня до регистрации. Саша позвонил в среду вечером.
— Ты что сделала? — спросил он.
Голос у него был странный, не злой, а такой, каким разговаривают, когда под ногами провалилась земля.
— Я подала в суд, — сказала Оксана.
— Ты понимаешь, что ты наделала?
— Понимаю.
— Ни хрена ты не понимаешь, — крикнул он, и сразу стало легче, потому что крик был знакомый. — У меня сделка, у меня задаток взят, сто тысяч. Я под этот дом квартиру взял, первый взнос внес.
— Дом мой и Паши тоже.
— Дом мой, мой, он на меня оформлен.
— На тебя оформлен, — согласилась Оксана. — А куплен на мамины деньги и на целевую помощь семье. И ты подписал у нотариуса бумагу, что выделишь нам доли за полгода. Три с половиной года прошло, Саш.
Молчание длилось долго.
— Кто тебе сказал? — спросил он наконец тихо.
И Оксана поняла, что вот это — главное, что его интересует. Не как ей теперь жить, не что будет с сыном. А кто сказал.
— Государство, — ответила она. — Государство мне сказало. У них там все записано.
Он бросил трубку.
Через два дня приехала Галина Петровна. Она приехала на такси, вышла у калитки и вертушку повернула, не глядя, привычно. Оксана смотрела на это из окна и запоминала.
— Ну, здравствуй, юристка, — сказала свекровь, входя без стука.
— Здравствуйте.
— Ты хоть понимаешь, что ты сына моего под статью подводишь?
— Я никого никуда не подвожу.
Галина Петровна прошла в горницу и села на диван, по-хозяйски откинувшись.
— Значит так, слушай сюда. Иск ты забираешь, завтра же.
— Нет.
— Ты подумай хорошо. — Свекровь заговорила медленно, раздельно. — Ты кто такая? Ты нигде не работаешь, у тебя трудовой книжки нет, ты живешь в чужом доме и пасешь коз. Мы с Сашей завтра пойдем и напишем, что ребенок у тебя в неподобающих условиях. Крыша течет? Течет. Воду из колонки носишь? Носишь. В школу за три километра? Ну вот.
— До школы четыреста метров.
— Неважно. — Галина Петровна повысила голос. — Опека приедет, посмотрит и заберет. И отдадут отцу, потому что у отца квартира в городе, работа и справка о доходах. А у тебя что? Козы?
Оксана стояла у печки. Печь была теплая, и она прижала к ней ладонь, чтобы не дрожала.
— Галина Петровна, — сказала она, — вот вы сейчас говорите: отдадут отцу, у отца квартира. А отец 3,5 года назад дал нотариусу письменное обязательство выделить этому ребенку долю в доме. И… не выделил. И продает дом, где ребенок зарегистрирован. Как вы думаете, кому опека поверит?
Свекровь открыла рот и закрыла.
— И еще, — продолжила Оксана ровно, — вы говорите, я нигде не работаю. У Валентины Степановны в приемном пункте восемь тетрадей, и в них каждый месяц моя фамилия и моя подпись. Это тоже бумага. Вы же сами говорили, бумага всех переживет.
— Это Валька говорила, а не я, — машинально поправила Галина Петровна.
И сама поняла, что сказала. Она встала, одернула пальто и пошла к двери. У порога обернулась.
— Ты пожалеешь, — сказала она.
Жалеть Оксана начала через неделю. Сначала кончились деньги…
