Пособие пришло одиннадцатого. Семь тысяч с небольшим. Саша не прислал ничего.
И прислать не собирался. Ирина подала заявление на алименты. Но это отдельное дело и отдельные сроки.
И Ирина честно предупредила: раньше, чем через полтора месяца, ничего не будет. А если он уйдет в серую зарплату, будет мало и долго.
Комбикорм подорожал. Дрова Оксана покупала осенью. Четыре куба.
И в этом году денег на дрова не было вообще. Она топила тем, что было: остатками прошлогодних дров, обрезками от забора, подсолнечными будыльями, которые собирала на краю поля вместе с Павлом.
Будылья горят быстро и жарко. И оставляют много золы. И печь после них надо чистить чаще.
Потом заболела Ночка. Ночка была основной дойной козой. Взрослая, четвертого окота. Спокойная. Давала три литра. В конце ноября она перестала есть.
И Оксана вызвала ветеринара из районного центра. Ветеринарный фельдшер Татьяна приехала на своем внедорожнике, в резиновых сапогах и с валиком для чистки одежды в кармане. Этим валиком она непрерывно обрабатывала рукав, потому что везде была шерсть.
— Тимпания, — сказала она, послушав бок. — Перекормила зерном?
— Я будыльями топила. Они, наверное, к ней в сарай попали.
— Ну вот, давай прокол делать.
Ночку откачали. Татьяна взяла 1200.
И это было ровно то, что у Оксаны оставалось на неделю. Через день молока стало вдвое меньше. Через неделю литр.
А потом пришло письмо из суда: заседание переносится, потому что ответчик подал встречный иск.
Саша требовал определить место жительства ребенка с отцом. И признать, что 200 тысяч были не Оксанины, а подарены матерью на семью.
— Это блеф, — сказала Ирина по телефону. — Но блеф грамотный. Кто-то ему пишет. Не сам он.
— Что делать?
— Готовиться. И еще. Он затягивает нарочно. Обеспечительные меры действуют. Продать он не может. Но и деньги за квартиру у него висят. Он хочет вас измотать. Он думает, вы сломаетесь раньше.
— Сколько это может длиться?
— До весны, — сказала Ирина. — Готовьтесь к весне.
В декабре Оксана продала коз.
Это было хуже всего. Она держала четырех: Ночку, двух пуховых — рыжуху и серую — и молоденькую Звёздочку, которая еще ни разу не окотилась, и потому молока не давала, а только ела. Звёздочку она продала первой, и это было почти не больно. Потом рыжуху.
Серую забирали в последний день перед Новым годом. Покупатель приехал на небольшом грузовике, привел козу на веревке к кузову, и та уперлась всеми четырьмя и заорала так, что Павел убежал в дом и залез под одеяло с головой. Осталась одна Ночка, потому что без молока было нельзя.
Вечером Оксана сидела на пустой скамейке в сарае, где еще пахло козами, и держала в руках гребенку, самодельную, с деревянной ручкой, обмотанной изолентой. Этой гребенкой она вычесывала пух восемь лет. Вычесывать теперь было некого.
Павел пришел, сел рядом и молчал. Потом сказал:
— Мам, а серая к хорошим людям попала?
— К хорошим.
— А мы ее выкупим?
— Выкупим, — сказала Оксана. — Обязательно.
И почувствовала, что говорит это не ребенку, а себе, и что это первое обещание за всю зиму, которое она дала вслух…
