Назар закрыл глаза, но не уснул. Старый навык позволял проваливаться только в верхний слой сна, где тело отдыхает, а слух всё ещё держит комнату на привязи. Он слышал, как Сом с Глыбой шепчутся в углу, перевязывая лица грязными лоскутами. Слышал, как Боров ходит по камере, шаркая тапками. Слышал, как дрожит дыхание у молодого парня за столом.
Через какое-то время к его шконке подошёл старик в очках. Осторожно, почти бесшумно, будто боялся разбудить не человека, а зверя.
— Спасибо, — прошептал он. — Вы даже не понимаете, что сделали. Они здесь каждого нового ломали. Никто ещё не остановил их вот так.
Назар приоткрыл один глаз.
— Как вас зовут?
— Павло Миронович. Но тут все зовут Мироновичем. Я учитель истории. Был. Статья по аварии с пострадавшим. За рулём был не я, но доказать пока не могу.
— Назар. Можно просто Назар.
Миронович поправил очки дрожащими пальцами.
— Вы понимаете, что теперь будет? Боров сообщит Деду. Дед держит весь первый корпус. Такое не оставляют без ответа.
— Понимаю.
— Тогда надо готовиться.
— Вот именно, — Назар снова закрыл глаза. — Готовиться.
Ночь тянулась тяжело. Боров не ложился, курил одну сигарету за другой, то садился, то вставал. Его торпеды стонали и молчали по очереди. Малому дали какую-то таблетку из тайной заначки, и он забылся липкой полудрёмой. Лезвие к утру пришёл в себя, но сидел бледный, с разбитым лицом и мутными глазами, не понимая, как всё рухнуло за полминуты.
Самым тяжёлым было не ожидание новой атаки, а то, как быстро камера перестраивалась вокруг случившегося. Ещё вечером здесь существовал один центр силы, и все молча признавали его. Теперь этот центр треснул. Никто не говорил об этом вслух, но каждый понимал: прежние правила уже не действуют так безусловно. Назар ощущал на себе взгляды — осторожные, испуганные, благодарные, ненавидящие. В этих взглядах было больше напряжения, чем в самой драке.
Назар спал рывками по пятнадцать-двадцать минут. Так он спал много лет назад в горах, когда их группа лежала на холодных камнях, а боевики подползали ночью к позиции. Тогда его разбудил едва слышный шорох. Он поднял людей за полминуты до обстрела, и трое остались живы только потому, что Назар не умел спать по-настоящему.
В шесть утра по двери ударили дубинкой.
— Подъём! Проверка!
Все поднялись. Боров первым, затем его люди, потом остальные. Назар встал последним, неторопливо, показывая, что режиму он подчиняется, но камере — нет. Дверь открылась, вошёл дежурный офицер с папкой под мышкой. Он окинул взглядом нары, задержался на разбитых лицах Сома и Глыбы.
— Это что у вас?
Боров ответил спокойно:
— Ночью споткнулись. Тёмно было. Об стол приложились.
Офицер хмыкнул. Не поверил, но записывать, звать медиков, поднимать начальство ему не хотелось. В изоляторе люди постоянно «спотыкались», «падали» и «ударялись о мебель». Так было удобнее всем, кто носил ключи.
— Смотрите у меня, — буркнул он и вышел.
Дверь закрылась. Боров посмотрел на Назара долго, тяжело.
— Сегодня прогулка. Там поговорим.
— Поговорим, — кивнул Назар.
Он понял сразу: во дворе, где камерный глаз не видит каждый угол, можно устроить драку, а потом списать всё на обычную зэковскую разборку. Следующий раунд будет не в тесной клетке, а под открытым куском неба.
В девять камеру вывели на прогулку. Бетонный колодец четыре на шесть метров, стены выше человеческой надежды, сверху решётка и мутное небо. На вышке двое охранников с автоматами. Положенные сорок пять минут воздуха, в котором всё равно пахло железом и сыростью.
Во дворе уже были люди из двух соседних камер. Человек двадцать, может больше. Некоторые кивнули Борову, подошли ближе. Тюремная почта работала быстрее телефона: за ночь весь корпус уже знал, что в двенадцатой новичок уложил четверых и не лёг под положенца.
Миронович стал рядом с Назаром и прошептал:
— Уходите к стене. Сейчас пойдут. Боров позвал людей из восьмой. Это Дедовы. Их пятеро, плюс он и свои. Будет восемь.
Назар посмотрел на группу, которая лениво двигалась к нему, будто просто прогуливалась. Восемь мужчин расходились полукольцом, отрезая выходы и подталкивая его к углу. Старая тактика стаи: не дать пространства, забить массой, добить на земле.
Он мог позвать охрану. Мог попросить перевода, одиночки, защиты. Но тогда вся камера увидела бы страх, а страх в этих стенах пахнет сильнее крови. Назар сделал наоборот: шагнул в центр двора, оставив себе обзор и движение во все стороны.
Кольцо сомкнулось. Боров стоял напротив, глаза его поблёскивали злобой.
— Ну что, военный, — сказал он негромко, чтобы вышка не слышала. — Вчера ты неплохо плясал. Один на четверых. Сегодня посмотрим, как сыграешь против восьми.
Назар молчал. Он видел руки. У троих — спрятанные штыри. У одного — кастет под рукавом. Расстояние — три метра. Первый контакт через две секунды после команды. Охрана поймёт не сразу. До вмешательства — двадцать, максимум двадцать пять секунд. За это время его могут зарезать.
Боров поднял руку.
И тогда Назар сделал то, чего никто от него не ждал. Он резко вдохнул и громко, командным голосом, ударил словами по двору:
— Начальник! Эти люди угрожают мне расправой. Прошу зафиксировать!
Голос, натренированный годами команд, пронёсся по бетонному колодцу, как сирена. Охранники на вышке дёрнулись. Один схватил рацию, второй снял автомат с плеча.
— Всем стоять! Не двигаться!
Кольцо тут же рассыпалось. Люди Борова начали расходиться, изображая равнодушных гуляющих. Из корпуса выбежали трое конвоиров с дубинками. Первым подлетел тот самый прапорщик Сахно.
— Что здесь происходит?
Назар показал на Борова.
— Он и его люди окружили меня и угрожали физической расправой. Прошу составить рапорт и обеспечить безопасность. Свидетели есть.
Миронович шагнул вперёд, бледный, но твёрдый.
— Подтверждаю. Я видел. Они окружили его.
Молодой парень из их камеры, Тимко, тоже кивнул.
— Я тоже видел.
Сахно перевёл взгляд на Борова.
— Калита, опять ты? Договаривались же без шума.
Боров пожал плечами.
— Ничего не было, начальник. Просто разговаривали. Новенький нервный.
Прапорщик не поверил, но крови не было, удара не было, оружие никто не успел показать. Слова против слов.
— Прогулка окончена. Всем по камерам. Горобец — останься.
Людей повели назад. Боров уходил последним и обернулся. В его взгляде не было уже насмешки, только обещание: это не конец.
Когда двор опустел, Сахно затянулся сигаретой и посмотрел на Назара почти устало.
— Ты что творишь, Горобец? На Борова полез? Ты знаешь, кто за ним стоит?
— Он полез на меня.
— Слушай по-человечески. Боров не просто камерный хозяин. Он от Деда. А Дед в первом корпусе — верх. Ему передали заказ на тебя. Купец заплатил, чтобы ты дал признательные показания, чтобы тебя сломали и потом давили твою семью записью. Понимаешь? Тебя не убить хотят. Тебя хотят превратить в ничто.
— Понимаю.
— Тогда пиши заявление на одиночку. Я проведу. Там безопаснее.
Назар посмотрел на кусок неба над решёткой.
— Если я уйду в одиночку, все решат, что я испугался. Купец переключится на жену и дочь.
Сахно промолчал. Этого было достаточно.
— Значит, остаюсь в камере.
Прапорщик выдохнул дым.
— Твоё дело. Я предупредил…
