Назар долго сидел неподвижно. Потом взял бумагу.
Он писал медленно, вычёркивал, начинал заново, пока слова не стали достаточно точными.
«Дед. Я согласен, но на условиях. Первое: я обучаю твоих людей рукопашному бою, тактике, выживанию. Сам в убийствах и нападениях не участвую. Второе: Купец должен исчезнуть тихо, без следа, который выведет к моей семье. Третье: после моего выхода мы расходимся. Я не твой человек и дальше услуг не оказываю. Если принимаешь — дай слово. Горобец».
Записка ушла. Ответ пришёл вечером.
«Согласен. Завтра перевод в пятую. Там мои. Два часа в день на прогулке учишь. Купец исчезнет в течение недели. Адвокат работает. Через месяц будешь дома. Слово. Дед».
Назар сложил бумагу и спрятал. Решение принято. Он не произнёс приказ вслух, не держал оружие, не садился за руль. Но границу перешёл. Он согласился на смерть человека, чтобы сохранить жизнь своим. Внутри стало пусто, словно часть его осталась по ту сторону этой записки и уже не вернётся.
Он вспомнил, как на службе после каждой операции писали отчёты: кто вошёл первым, кто прикрывал лестницу, когда был отдан приказ, сколько заложников вывели, почему пришлось стрелять. Там даже смерть имела строки, время, основание, подпись командира. Здесь ничего такого не будет. Только короткая малява, чужой почерк и молчаливое соглашение между двумя людьми, которые никогда не должны были стать союзниками. От этого становилось особенно мерзко: преступление не имело лица, но уже имело его согласие.
Он не пытался оправдаться перед собой красивыми словами. Не говорил, что Купец сам выбрал свою участь, что иначе нельзя, что цель важнее средств. Всё это было слишком удобно. Назар привык называть вещи прямо: он согласился на преступление. Да, ради семьи. Да, против человека, который сам принёс много зла. Но от этого черта не становилась светлой. Он только надеялся, что когда-нибудь сумеет сделать достаточно хорошего, чтобы этот поступок не стал единственным ответом на вопрос, кем он оказался в темноте.
На следующий день его перевели в камеру номер пять. Там сидели восемь человек Деда — крепкие, жёсткие, привыкшие к дракам, но не к системе. Они умели терпеть боль и идти вперёд, но двигались тяжело, били широко, раскрывались на каждом шаге. Назар начал с основы: стойка, дистанция, уход с линии атаки, работа корпусом, удар без замаха, защита от ножа, действия против нескольких противников. Он не учил их убивать. Он учил выживать и выигрывать секунды. Но прекрасно понимал, где эти секунды будут использованы.
Первое занятие прошло почти молча. Он заставлял их снова и снова переставлять ноги, держать локти ближе, не тянуться за ударом, не открывать шею, не смотреть на руку с ножом, а видеть всё тело противника. Они злились: взрослые мужики не любят, когда их учат стоять, как новичков. Но после нескольких коротких демонстраций злость сменилась вниманием. Назар не унижал их и не кричал. Он показывал, как маленькая ошибка превращает сильного человека в лежащего, а точное движение — слабого в живого.
Два часа в день на прогулке превращались в занятия. Сначала люди Деда посмеивались, потом перестали. Через неделю они двигались иначе: экономнее, собраннее, опаснее. В пятой камере уважение к Назару росло молча. Дед прислал короткое: «Вижу. Благодарю».
Климчук продолжал приезжать. Новый следователь признал часть доказательств недопустимыми, алиби подтвердилось, повторная экспертиза показала: наркотики подброшены. Один из свидетелей признался, что давал показания под давлением. Представитель обвинения не стал возражать против прекращения дела. Заседание назначили на двадцать восьмое ноября.
Двадцать третьего ноября пришла записка от Деда.
«Сегодня ночью Купец исчезнет. Наши люди устроят всё как аварию. Твоя семья будет в безопасности. Слово выполняю».
Назар прочитал и долго не мог убрать листок. Ночью он не спал. Лежал на шконке, смотрел в потолок и слушал, как кто-то сопит в темноте. Где-то за пределами стен человек должен был умереть потому, что Назар согласился. Купец был преступником. Он травил больных фальшивыми препаратами, угрожал ребёнку, покупал следователей, ломал судьбы. Но право ли это давало Назару поставить подпись под его смертью? На войне всё было проще и страшнее: перед тобой враг с оружием, за твоей спиной заложники. Здесь — бумага, тишина, чужие руки, чужая машина…
