Внутри изолятора эти новости доходили обрывками, но каждый обрывок менял атмосферу. Те, кто вчера смотрел на Назара как на смертника, теперь начинали видеть в нём человека, за которым стоят не только кулаки. Даже охранники говорили с ним иначе — не мягко, нет, но уже без прежнего равнодушного толчка в спину. Бумажная война снаружи постепенно меняла расстановку сил внутри стен.
Климчук однажды положил перед Назаром новую папку.
— Лисенко отстранили от дела. Назначен другой следователь. Он пересматривает материалы с нуля.
— Сколько?
— Два месяца. Может, меньше, если надзорная служба не станет тянуть. Но я почти уверен: дело закроют за отсутствием состава.
Назар кивнул. Свет появился не где-то в воображении, а в конце настоящего коридора. Но расслабляться он не умел. Раненый зверь бросается последним.
Через два дня после отстранения Лисенко Чертёжника вывели из камеры и больше не вернули. Проверка закончилась. На следующее утро пришла записка от Деда.
«Военный. Чертёжника убрал. Проверку прошёл. Видел, как думаешь. Уважаю. Но теперь вопрос серьёзнее. Война с Прокопом началась. Его люди напали на моих во втором корпусе. Трое ранены, один мёртв. Он хочет забрать весь изолятор. Мне нужны люди, которые умеют воевать. Спрашиваю последний раз: будешь работать со мной? Взамен даю не только адвоката. Купец исчезнет. Навсегда. Семья будет в безопасности. Ты выйдешь быстрее. Дед».
Назар положил записку на стол и долго смотрел на неё. Первый раз отказ был простым. Нельзя работать на криминал. Нельзя. Но теперь на одной чаше лежали не только принципы. Там были Оксана и Соломия. Даже под защитой они оставались целью, пока Купец жив, пока у него деньги, связи и люди. Он мог ждать месяц, год, пять лет. Терпение у таких бывает длинным, как нож.
Дед предлагал решить проблему окончательно. Это было преступление. Убийство чужими руками. Назар двадцать лет служил закону, защищал людей от тех, кто считал себя вправе решать, кому жить. И вот теперь ему предлагали стать таким же. Не в бою, не при штурме, не перед террористом с оружием в руках, а заочно, через записку, через чужую волю.
Он позвал старика.
— Миронович, что бы вы сделали на моём месте?
— Я не могу решать за вас.
— Согласились бы работать на Деда, если бы это спасло семью?
Старик сел рядом, сцепил пальцы.
— Принципы легко держать, когда отвечаешь только за себя. Когда за спиной жена и ребёнок, они становятся роскошью. Но и без принципов человек потом может не узнать себя в зеркале. Тут нет чистого ответа, Назар. Есть только выбор и то, как вы будете с ним жить…
