В другом конце поселка, где над низким крыльцом висела жестяная вывеска местного отделения полиции, в окне второго этажа еще горел свет. В кабинете номер три за столом сидел старший лейтенант Петр Данилович Романюк. Ворот форменной рубашки был расстегнут, чай в кружке давно остыл. Напротив, на табурете, сидел Назар Савчук в геологической робе поверх свитера. Глаза у него были красные.
— Еще раз, — сказал Романюк ровно. — Когда вы видели Кравченко в последний раз?
— Одиннадцатого утром. В семь сорок. Она ушла на боковой ручей. Взяла планшет, компас, сухпай, термос. В журнале все записано. Вернуться должна была вечером, самое позднее на следующий день. Сегодня уже восемнадцатое.
Назар сглотнул.
— Я ей говорил не идти одной. Говорил. Но она… она если решила…
Он достал из кармана маршрутный журнал в клеенчатой обложке, положил на стол. Романюк придвинул тетрадь, не открывая, провел ладонью по обложке.
— Понятно. Завтра с утра поднимем людей. Если погода даст — технику. Если нет, пойдут группы. Вы отдыхайте. Понадобитесь — вызову.
Назар вышел. Романюк посидел неподвижно, потом открыл журнал, нашел нужную страницу. Подпись Леси стояла ровно, уверенно. Он достал старую карту местности, расстелил поверх стола. Палец пошел по линиям водотоков, вверх от поселка, к левому притоку, где на полях карты чужой рукой был поставлен давний карандашный крестик. Романюк смотрел на него долго.
Потом снял трубку, набрал внутренний номер.
— Демчук? Завтра в шесть ко мне. С собаками. И подними сведения по нелегальным артельщикам за последний год. Фамилии утром скажу.
Он положил трубку и снова посмотрел на крестик. Такие отметки не появлялись на карте случайно.
Утро в зимовье начиналось не со света. Свет почти не проходил через маленькое окно, затянутое пушистой наледью. Утро начиналось со звука: тикали ходики, скрипела дверца буржуйки, шуршала береста, старик тихо двигался в углу за печью. В тот день он возился дольше обычного. Леся приподнялась на локте и увидела, как он вытаскивает из-под нар зеленый армейский ящик с облезшей надписью и металлическими защелками.
Левко открыл крышку. Внутри лежала старая рация: темная металлическая коробка, мутная шкала, круглая ручка, потертые резиновые наушники. Инвентарный номер на боку был сбит зубилом. Списанная, поняла Леся. Но не мертвая.
Старик провел ладонью по корпусу, как по шее лошади. Щелкнул тумблер. Из наушника на секунду пробился тонкий шорох эфира и стих.
— Работает? — спросила Леся.
— Угу. С сопки берет.
Он закрыл крышку, поднялся и пошел к двери.
— Лежи.
— Я с вами.
Он повернулся. Посмотрел на ее ногу под овчиной, потом на лицо. Леся выдержала взгляд. После ночи под корнями и дороги по чужому следу она уже не хотела лежать, пока кто-то решает ее судьбу без нее.
— Снегоступы возьми, — сказал Левко.
Это было его согласие.
Они вышли, когда серый рассвет только выцарапывал верхушки деревьев из темноты. Мороз держался за тридцать. Снег под снегоступами звенел, как стекло. Левко шел впереди ровно и не оборачивался, но Леся видела: он сдерживает шаг. Левая нога слушалась плохо. Каждые двадцать шагов она считала заново — раз, два, три, — чтобы не думать о пальцах внутри валенка.
Поднимались больше часа. Сначала вдоль ручья, потом узкой просекой между кедрами, потом по голому склону, где ветер снес снег и оставил черные камни. На вершине сопки была плешь: сухая лиственница, три плоских камня, сложенных кругом, будто кто-то когда-то сидел здесь и пил чай.
Левко снял мешок, достал ящик, развернул антенну и закинул проволочный конец на нижний сук лиственницы. Потом сел на снег, надел один наушник, второй оставил висеть, покрутил ручку. В эфире пошел шорох — тонкий, как метель в жестяной банке.
— Отойди к дереву, — сказал он.
Леся отошла. Слов почти не разбирала, только ритм: короткие фразы, паузы, шорох, снова фразы. Он говорил в микрофон низко, суше, чем обычно. В какой-то момент ветер лег, и до нее донеслось ясно:
— Передайте по цепочке. Левко вернулся на день. По одному вопросу. На день.
Потом снова шорох. Где-то наверху перекликнулась кедровка, обычная мирная птица, проверяющая свои деревья. Солнце коснулось верхушек, и они загорелись медью. Старик внизу говорил в черный микрофон одно имя — свое старое имя, и от него где-то за сотни километров начинали шевелиться люди, которые давно старались не вспоминать прошлого…
