Микола вернулся в комнату не сразу. Постоял в сенях, прислонившись лбом к холодной стене, пока тошнота отступила. Изнутри доносилась песня Книша, смех Галайды, стук кружки о стол. Все это звучало так, будто в комнате жизнь продолжалась правильно, а неправильно было только то, что происходило в нем.
Он вытер рот снегом, потом рукавом. В голове всплывала развилка: черная просека, фигура Леси у обочины, ее лицо в свете фар. Она не кричала. Не бросалась к машине. Не просила. Просто смотрела — не на него даже, а сквозь него, туда, где должен был быть человек. Микола не выдержал того взгляда и отвернулся. Теперь он понимал: именно это и будет возвращаться. Не мороз, не слова Галайды, не мешки. Ее спокойное «поняла».
Когда он снова вошел, Галайда уже рассказывал Книшу какую-то смешную историю про приемщика, который однажды перепутал вес и чуть не подписал лишнее. Книш смеялся. Микола сел на край стула. Ему налили еще. Он выпил, чтобы заткнуть мысли, но водка только подняла их выше.
— Ты чего белый? — спросил Книш.
— Нормально.
— Девку жалко?
Микола дернул плечом.
Галайда посмотрел на него внимательно, но без злости.
— Жалость — штука хорошая, когда дома жена болеет. На дороге от жалости люди гибнут. Ты сегодня сделал, что надо. Остальное забудь.
«Забудь», — повторил Микола про себя. Слово оказалось пустым. Так можно сказать про номер дома, про чужую шутку, про старую песню. Нельзя сказать про человека, которого оставил в лесу.
Ночью он почти не спал. Лежал на койке в гаражной сторожке, слушал, как за стеной скрипит от мороза бревно, и каждый скрип был похож на шаг. Под утро ему приснилось, что он снова сидит за рулем, но грузовик не едет вперед. Колеса крутятся на месте, снег летит из-под них, а в зеркале стоит Леся и держит в руках его валенки. Проснулся он с таким стуком сердца, будто бежал.
Днем он не вышел на работу. Сначала думал переждать, потом пойти к Галайде, потом уехать на попутке куда угодно. Но к вечеру понял: дорога уже одна. Не та, по которой он вез ее к развилке, а другая, еще страшнее. Она вела к кабинету с казенным столом, к бумаге, где каждое слово придется положить черным по серому. И если не пойти, он останется на той развилке навсегда…
Утром Микола долго умывался снегом у колонки возле гаража. Лицо горело, глаза были красные, язык распух. Мужики шутили, что вчера он «перебрал», хлопали по плечу, звали чинить стартер. Он кивал и не слышал. В каждой шутке ему чудилось скрытое знание. Казалось, все уже знают, просто ждут, когда он сам произнесет. К обеду он понял, что не сможет зайти к Галайде. Тот посмотрит, усмехнется, нальет, скажет правильные слова — и Микола снова станет частью их стола. А ему надо было выбраться из-за этого стола хотя бы в наказание. Он ходил по поселку кругами, пока ноги сами не вывели к отделению. На крыльце постоял так долго, что дежурный из окна крикнул: «Ты замерзнуть решил?» Тогда Микола поднялся, снял шапку, почувствовал, как холод сразу схватил мокрые волосы, и вошел. В коридоре пахло мылом, бумагой и печным дымом. Этот запах показался ему страшнее леса, потому что здесь уже нельзя было сказать: не видел…
Микола боялся не только наказания. Наказание имело форму: камера, суд, срок, чужие взгляды. Этого можно было представить. А вот жить дальше за рулем, возить людей по зимникам и каждый раз видеть в зеркале девушку у развилки — вот это формы не имело. Бесформенное пугало сильнее.
Перед дверью отделения Микола вспомнил, как Леся отказалась взять его руку. Тогда его кольнуло обидой, почти детской. Теперь он понял: она имела право не брать. Он не был спасителем, он был частью беды. Валенки не отменяли дороги, по которой он ее привез…
