Пока в зимовье у безымянного ручья двое сидели над остывающим чаем, в приисковом поселке, в комнате на втором этаже барака, Степан Галайда разливал третью. Бутылка стукнула о край алюминиевой кружки. Дешевая водка плеснула почти до ободка. На столе стояла распечатанная банка тушенки, жир в ней схватился белыми островками. Пахло папиросным дымом, перегаром и мясом — тем теплым, мужским, самодовольным запахом, который в таких местах часто принимали за запах удачно законченного дела.
— За упокой, — сказал Галайда и усмехнулся носом. — За нашу геологиню. Пусть ей там зачтут, сколько мы на ней сэкономили.
Семен Книш фыркнул и поднял кружку. Микола Митюк поднял свою медленно, будто она была тяжелой. Чокнулись через банку. Выпили. Галайда провел рукавом по губам. Книш закусил пальцем, обмакнув его в тушенку. Микола не закусил вовсе. Он поставил кружку и стал смотреть в дно, словно там могло появиться другое решение.
— Чисто, — сказал Книш. — Я тебе говорил: в лесу грязи не остается. Завтра пурга пройдет — ни нашего следа, ни ее.
— Лес большой, — кивнул Галайда. — И не такое глотал.
Он встал, подошел к стене, где висел печатный календарь с фотографией людей на драге. Под снимком мелким шрифтом значились фамилия и должность среднего мужчины в каракулевой шапке. Галайда оторвал нижний листок месяца, скомкал, бросил к печке. Потом почему-то провел ладонью по фотографии, как гладят корешок книги, и вернулся к столу.
— Позвони, — сказал Книш. — Пусть знают.
Галайда подошел к черному тяжелому телефону у окна, покрутил диск. Трубку на том конце сняли почти сразу.
— Я, — сказал он. — Все нормально. Чисто. Никто не видел. Да, завтра пурга. Следов не останется.
Он помолчал, слушая. Лицо на секунду стало жестче.
— Понял. Передайте ему: вопрос закрыт. Так и скажите — закрыт.
Снова пауза.
— Сделаем. Не сомневайтесь.
Он положил трубку очень аккуратно, придержал рычаг пальцем, чтобы не звякнул. Потом обернулся прежним лицом.
— Доволен. Хвалит. Говорит, к празднику выплата будет. Каждому сверху.
— Вот это разговор, — оживился Книш. — Я теще шубу возьму. Пусть знает, какой у нее зять.
Микола поднял глаза. Водка брала его быстрее, чем остальных: веса в нем было меньше, а внутри было слишком много того, что спирт поднимает наверх. Страх, недосып, стыд — он сам не понимал.
— А если ее кто найдет? — спросил он. — Ну вдруг. Охотник. Лесник. Кто угодно.
Галайда посмотрел на него почти ласково.
— Колька, не мути душу. Какой охотник в декабре в верховьях? Зачем ему туда? Соболя там нет, зверь ушел выше. До весны туда ни одна ноздря не сунется. А к весне от нее, прости господи, уже и искать нечего будет.
— Понял, — сказал Микола.
— Если не понял, выпей, — буркнул Книш и взял бутылку.
Галайда закурил. Огонек спички осветил его лицо снизу: короткий нос, тяжелые губы, морщинки у глаз, которые при другом свете могли показаться добрыми. Он выпустил дым к лампочке под дешевым абажуром.
— Сенько, давай свою. Под третью. Для души.
Книш снял со шкафа старую гитару с переклеенной декой, сел, подкрутил колок и запел негромко, в нос. Голос был хриплый, но верный. Пел он старую лагерную песню о поезде, о матери, о последнем привете. Галайда слушал, упершись локтями в стол. Микола смотрел на пол.
За стеной ругалась чья-то жена. В коридоре шаркнули валенки. С улицы донесся далекий лай собаки. А над всем этим тянулся тонкий голос Книша — о прощении, которого никто здесь не заслуживал.
Микола дослушал припев, поднялся, качнулся, ухватился за край стола.
— Душно, — сказал он.
— Иди, — махнул Галайда. — Только лицом в снег не ложись. Потом отскребать.
Микола вышел на крыльцо. Его долго выворачивало в сугроб, мутно, обиженно, как выворачивает молодых, которые еще не научились пить и уже успели сделать то, от чего не отмоешься. Между приступами он выпрямлялся, хватал ртом мороз и думал одну и ту же мысль: что-то они сделали не то.
Под лампочкой у поленницы ему показалось, что стоит человек. Высокий, в тулупе, с опущенными плечами. Микола задержал дыхание. Моргнул. Фигура распалась: тень от столба, брезентовая рукавица, накинутая на колодку. Только тень. Только пьяная голова.
Но когда он вернулся в сени, зуб, давно вырванный снизу слева, болел в пустой десне так, будто кто-то касался ее холодной иглой изнутри…
