Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Он положил сверху третий лист.

— А это мои гарантии. Письменно, всё как положено. Я не хочу, чтобы вы думали, что я вас обманываю.

Оксана взяла третий лист. Сухой деловой текст, пункты, подпункты. Сторона обязуется обеспечить. Сторона гарантирует прекращение. Сторона обязуется не допускать передачи сведений третьим лицам.

Она остановилась на этой строке. Не допускать передачи. Письмо лежало у неё в голове целиком, до последней запятой. Не допускай передачи ребёнка отцу ни при каких обстоятельствах.

Та же конструкция, тот же холодный канцелярский оборот, который не пишет ни одна мать на свете. Оксана медленно опустила лист на стол. Руки не дрогнули. Она шесть лет училась держать лицо. На допросах, на суде, на утренних проверках в колонии.

Она подняла глаза на Ткача и увидела его доброе, усталое лицо. Седые брови, внимательный взгляд поверх очков. Семнадцать лет. Каждое утро чай, каждую годовщину звонок. Пока не подписал, она жива. Той ночью Паша обзвонил все больницы.

— До утра, — сказала она. — Можно мне подумать до утра?

— Конечно.

Ткач встал и застегнул пальто.

— Машина будет в восемь. Решайте сами, Оксана Игоревна. Я никого не принуждаю.

На пороге он обернулся.

— Поешьте и носки наденьте, у вас ноги промокли.

Дверь закрылась. Хрустнул снег, хлопнула дверца машины. Мотор загудел и затих вдали. Оксана сидела неподвижно, пока в печи не прогорело первое полено.

Выбор был простой и от этого страшный. На столе лежал конверт. Новое имя, новая жизнь. Машина в семь утра — и всё закончится. Ни автозака, ни клетки, ни ночных проверок. Никто больше не будет смотреть на неё как на воровку и убийцу. Она сможет снова работать где-нибудь далеко, под чужой фамилией, на чужой скорой. Она снова будет спасать людей.

А рядом лежал лист с пустой строчкой. Если подписать, Андрей Гончар до конца жизни будет думать, что его жена его боялась. Девушка в Яровске будет думать, что её мать погибла из-за отца. Человек, который все эти годы наливал ему чай, будет и дальше наливать ему чай.

А если не подписать — в лучшем случае снова тюрьма. В худшем…

Оксана вспомнила Тамару, как та держала её за руку в последнюю ночь. Маленькая, высохшая, почти невесомая. Ты здесь не случайно.

Она взяла конверт с паспортом и деньгами и отодвинула его на край стола, не открывая. Лист с пустой строчкой положила сверху чистой стороной вверх. Гарантийное письмо, сложенное вчетверо, она убрала во внутренний карман пуховика, туда, где раньше лежала фотография Олеси.

Потом она надела шерстяные носки. Ноги, правда, промокли.

В пять утра Оксана вышла на трассу. Первый лесовоз затормозил через двадцать минут. Водитель, пожилой усатый мужик, спросил, куда ей.

Она сказала:

— В Яровск.

Раиса Степановна приехала в Яровск тем же утром, первым автобусом от сестры. Она не могла иначе. Два дня она просидела у сестры на кухне, глядя в окно. Ещё позавчера вечером узнала от Галины по телефону, что Гончар был в аптеке, что его увезла полиция, что Олесенька до ночи плакала.

Галина Васильевна открыла ей дверь в халате, с красными от бессонницы глазами. Они сели на маленькой кухне. Все эти годы они виделись раз в год украдкой и никогда не сидели вот так, лицом к лицу.

— Спит, — сказала Галина шёпотом, кивнув на дверь в комнату. — Только под утро уснула со светом, как всегда.

— Галя, — сказала Раиса Степановна. — Кто ей показал письмо?

— Ну как кто? — Галина удивлённо подняла глаза. — Ваш юрист Павел Геннадьевич. Он три дня назад приезжал вечером. Сказал, что Гончар всё узнал и скоро явится, что человек он опасный, что и жена его боялась. Показал копию письма, попросил нас ни с кем не разговаривать. А если кто придёт, особенно женщина из колонии, сразу звонить в полицию.

Раиса Степановна поставила чашку на стол.

— Какой юрист, Галя? Я никакого юриста к вам не присылала.