Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

В кухне стало очень тихо. Где-то за стеной тикали часы.

— Паша, — сказала Раиса Степановна. Губы у неё побелели. — Паша Ткач. Он же у них на всех праздниках. Он же на Кирочкином дне рождения стоял у книжного шкафа с бокалом.

Она закрыла лицо руками.

— Господи, Галя, что же я наделала? Что же я все эти годы…

В дверь позвонили. На пороге стояла Оксана без шапки, с обветренным лицом, в грязном пуховике. Галина Васильевна отшатнулась и потянулась к телефону на тумбочке в прихожей.

В дверях комнаты появилась Олеся в пижаме, заспанная, с растрёпанными волосами. Увидела Оксану и застыла на месте.

— Мама, звони.

— Не надо, — сказала Раиса Степановна.

Она вышла из кухни и встала между Оксаной и телефоном, маленькая, седая, в пальто, которое не успела снять.

— Не звони, Галя, выслушай её.

Она повернулась к Олесе.

— Олесенька, выслушай её, пожалуйста. Это я тебя увезла, маленькую, из больницы. Меня обманули и вас обманули. Выслушай её.

Олеся переводила взгляд с Раисы на Оксану и обратно.

Они сидели на кухне вчетвером. Галина стояла у плиты, скрестив руки. Олеся сидела на табуретке, поджав ноги, и держала кружку с чаем обеими руками. Кружка ходила ходуном. Раиса Степановна примостилась в углу. Оксана села напротив Олеси.

— Я не знаю, с чего начать, — сказала Оксана. — Я фельдшер. Шесть лет назад меня посадили за то, чего я не делала. В колонии я ухаживала за умирающей женщиной. Её звали Тамара. Когда-то она работала в опеке. Думаю, это она подписывала бумаги на девочку, которую потом отдали вам.

Олеся молчала.

— Тамара рассказала мне одну вещь. Я тогда не поняла, зачем. Она сказала, что девочка в больнице не давала гасить свет. Кричала всю ночь, пока ей не оставили лампу. Только с лампой засыпала.

Кружка в руках Олеси остановилась. Галина Васильевна у плиты медленно опустила руки.

— Я до сих пор сплю со светом, — сказала Олеся тихо. — Мне двадцать три года. Я до сих пор не могу уснуть в темноте. Про это знает только мама.

— У вашего отца дома на тумбочке стоит ночник, — сказала Оксана. — Стеклянный грибок с оранжевой шляпкой. Он стоит там до сих пор, в комнате, в которую ваш отец не заходит.

Олеся поставила кружку на стол, отодвинула от себя.

— Мне снится, — сказала она, глядя в окно. — Всю жизнь. Лёд белый, белый, и темно. Я стою на льду босиком, одна нога без сапога, и мне так холодно, что больно. А вдалеке уезжают красные огоньки. Две красные точки уезжают, уезжают, а я кричу, чтобы подождали. Кричу, кричу, и они не слышат.

Оксана смотрела на неё. Детский красный сапожок на льду в двадцати метрах от полыньи, предположительно отброшен при ударе.

— Той ночью на льду кто-то был, — сказала Оксана медленно. — Кто-то приехал туда на машине, постоял и уехал. Не помог, не вызвал никого, просто уехал.

Галина Васильевна тихо села на табуретку у плиты. Оксана достала из кармана гарантийное письмо и развернула его на столе.

— У вас есть копия того письма, которое вам показывали?

Олеся встала, вышла в комнату и вернулась с листом ксерокопии, положила его рядом с отпечатанной бумагой. Оксана показала пальцем одну строку, потом другую.

— Не допускай передачи ребёнка отцу. И вот: не допускать передачи сведений третьим лицам. Это письмо мне принёс вчера ночью Павел Геннадьевич Ткач. Предложил новый паспорт и деньги, если я подпишу, что всё выдумала.

Олеся смотрела на две бумаги долго.

— Как мне понять, кому верить? — сказала она наконец. Голос был тихий и усталый. — Вам, ему, этому Гончару. Вы все мне что-то рассказываете и все говорите правду?

— Никому, — сказала Оксана. — Ни мне, ни ему, ни Гончару. Сдайте кровь официально через следователя, чтобы никто не мог подменить. Пусть скажет экспертиза, это единственное, что не врёт.

Олеся посмотрела на мать. Галина Васильевна не отвела взгляда, только чуть кивнула, будто разрешала.