Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Андрей проснулся от телефона. Голова раскалывалась. Он лежал в одежде на диване в гостиной. На полу валялась пустая бутылка. Звонила Раиса Степановна. Он долго смотрел на экран, потом ответил:

— Андрюша! — Голос у неё дрожал. — Андрюша, не бросай трубку, послушай меня. Это Паша.

— Что, Паша?

— Он был у Олесеньки три дня назад, показывал ей письмо. И это он семнадцать лет назад привозил Гале бумаги на удочерение. Галя его узнала. Он представился юристом опеки. Андрюша, это он. Он всё знал всё это время.

Андрей сел на диван.

— Андрюша, Оксана здесь, — сказала Раиса Степановна. — Она пришла утром. Она говорит, что пойдёт сдаваться сейчас.

Он положил трубку, посидел, глядя на пустую бутылку, потом встал и пошёл в кладовку под лестницей. Там с той зимы стояли коробки с вещами Светланы. Он запретил их трогать и сам ни разу не открыл.

Он содрал скотч с первой коробки — платья, со второй — книги, ноты, её тетради из музыкальной школы. С третьей — документы, записные книжки, квитанции.

Квитанция лежала сверху. Маленький бланк ювелирной мастерской на Липовой с синим штампом. Дата — за три дня до реки. Светланиной рукой в графе «Работа»: «Подвеска, ласточка. Вскрыть, вложить, запаять. Срочно». Не цепочку укоротить — вскрыть и вложить.

Андрей сидел на полу в кладовке с квитанцией в руках, и в голове у него голос за голосом всплывало всё, что он слышал эти семнадцать лет. Нигде нет, Андрюша. Её нигде нет. Не подписывай, пока не подписал. Она жива. Она говорила ещё кому-нибудь? Я управляю долей Киры. Я обязан её защищать.

Рука Светланы. Андрюша. Прости.

Каждое слово было сказано мягким голосом. Каждое сопровождалось рукой на плече.

Он поднялся. У груди поднималось то самое чёрное, от чего он когда-то разбил стеклянную дверь. Он стоял посреди кладовки, стиснув кулаки, и ждал, что оно его накроет.

Не накрыло.

Он медленно разжал кулаки.

Разбить что-то сейчас, сорваться, позвонить Паше и заорать в трубку — значит сделать именно то, чего от него ждут. Рая его так описала бы. Дубровский так описал бы.

Андрей достал из кармана серебряную ласточку, посмотрел на неё, положил её в бумажный конверт вместе с квитанцией, потом взял со стола в кухне визитку, лежавшую там с того дня. Зайцева Инна Юрьевна, следственное управление. Он вышел из дома, сел в машину и поехал в Яровск.

Ткач позвонил, когда он был на полпути.

— Андрюша. — Голос был ровный, чуть встревоженный. — Она сбежала. Утром я приехал к ней, хотел помочь. Дом пустой, печь холодная. Она опасна, Андрюша. Она явно что-то задумала.

— Вот как.

— Я бы подал заявление в полицию сегодня утром, что Раиса продала ребёнка, а Лисовская тебя шантажирует. Так надо, пойми. Это единственный способ тебя защитить. И я закрыл тебе доступ к документам компании временно, пока ты не придёшь в себя.

Андрей смотрел на дорогу.

— Андрюша, послушай меня. — Голос Ткача стал ниже и мягче. — Отзови всё, все свои запросы, все поиски, всё. Забудь эту женщину. Я сохраню тебе компанию, клянусь. А девочка, если это правда она, она сама придёт к тебе потом, когда успокоится, иначе ты потеряешь всё: и компанию, и её.

Андрей долго молчал, руки на руле были спокойны.

— Я подумаю, Паша, — сказал он. — Увидимся на собрании.

Он отключился прежде, чем Ткач успел ответить.

У районного отдела полиции Яровска стояла серая служебная машина, та самая, которую он видел у своих ворот. Андрей бросил свою машину на обочине у крыльца. Дверь открылась ему навстречу. Первой вышла Инна Юрьевна Зайцева. За ней двое конвойных, а между ними Оксана. Руки в наручниках спереди, пуховик расстёгнут. Она шла прямо, не опуская головы. Позади на крыльце стояли Олеся с матерью и Раиса Степановна.

Оксана увидела его, остановилась на ступеньке.

— Я опоздал, — сказал Андрей.

Он хотел сказать что-то ещё и не знал что. Оксана смотрела на него спокойно, как тогда на трассе в первую ночь. Инна Юрьевна остановилась рядом.