Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

— Отстранить генерального директора от исполнения обязанностей до выяснения обстоятельств, — прочитал юрист. — Принято. Внеочередное собрание акционеров по вопросу о сделке переносится на ближайшую возможную дату, через двенадцать дней.

Дубровский встал, застёгивая пиджак.

— Я же тебе говорю, Гончар, — сказал он, проходя мимо. — Лечиться надо.

В коридоре Ткач догнал его у лифта, встал рядом, не глядя, тоже уставившись на цифры над дверями.

— Андрюша, я не мог голосовать иначе. Ты же понимаешь.

— Понимаю.

— Нет, послушай. — Ткач повернулся к нему, и лицо у него было измученное, серое. — Я управляю долей Киры по закону. Я обязан её защищать, её интересы. Если компания рухнет из-за скандала, пострадает прежде всего её доля. Я обязан.

— Паша, она жива. — Андрей посмотрел на него. — Я её видел вчера живую. Её доля теперь…

— По закону она всё ещё безвестно отсутствующая, — сказал Ткач мягко, почти виновато. — Пока суд не отменит это решение, я обязан действовать как управляющий. Ты сам подписывал, помнишь? Я ничего не могу с этим сделать. Прости.

Двери лифта открылись. Они вошли вместе. Ткач нажал кнопку первого этажа и вдруг тяжело вздохнул.

— И ещё. Не хотел говорить сегодня, но ты всё равно спросишь. Мой эксперт посмотрел письмо. Пока предварительно, полное заключение через несколько дней.

Андрей ждал.

— Рука Светланы, Андрюша, — сказал Ткач тихо. — Письмо писала она сама. Прости.

Лифт спускался. Цифры на табло менялись одна за другой. Андрей смотрел на них и не видел.

— Светлана меня боялась, — сказал он.

Ткач положил руку ему на плечо, так и держал до самого первого этажа.

Он пил весь вечер, один, на кухне, не зажигая света. Бутылка, стакан, коробка с фотографиями, которую он так и не убрал. Автобусные билеты рассыпались по столу. Где-то за стеной тикали часы, которые раньше заводила Рая, и они начинали отставать.

Около одиннадцати на телефон пришло уведомление с камеры у ворот: движение. Он долго смотрел на экран, потом встал, накинул куртку прямо на рубашку и вышел во двор.

Она стояла за калиткой. Без шапки, волосы в инее, щека расцарапана, губы синие. Шла она, видимо, долго. Последние километры от трассы пешком по морозу. Пуховик в грязи. Она держалась за прутья калитки, как позавчера держался Шульга.

Андрей открыл.

— Где ты была?

— В Яровске.

— Я знаю, где ты была. — Язык у него заплетался, но голос был злой, трезвый. — Ты поехала к ней одна, тайком. Я тебе что сказал в первый день? Ни шагу без меня. А ты взяла билет из коробки и поехала. Ты знаешь, что ты сделала?

— Я хотела сначала сама.

— Сама! — Он засмеялся коротко и страшно. — Сама! Она нажала тревожную кнопку. Оксана. Моя дочь нажала кнопку, чтобы от тебя спастись. Потом приехал я, и она сказала мне: «Не подходите». Она сказала, что Светлана погибла из-за меня.

Оксана молчала.

— Вчера меня весь день держали в полиции. Сегодня меня выгнали из моей компании. Из компании, которую я строил двадцать лет. На всех сайтах: «Гончар прячет убийцу». А Светлана? — Голос у него сломался. — Письмо настоящее, Оксана. И Светлана сама его написала. Она меня боялась, понимаешь ты это? Моя жена боялась меня так, что просила спрятать от меня дочь.

— Андрей Петрович…

— С тех пор как ты влезла в мою жизнь… — Он смотрел на неё сверху вниз, покачиваясь. — Семнадцать лет у меня хотя бы была надежда, могила, дверь, у которой можно сидеть, а теперь дочь меня ненавидит. Жена меня боялась. А ты уходи.

Оксана подняла на него глаза.

— Уходи. — Он отступил назад во двор. — Сейчас. Как договаривались, помнишь? Переночуешь и уйдёшь. Ты своё переночевала.

Она могла сказать про голос в трубке: «Не делай ничего без меня». Про то, что в Яровске кто-то был раньше неё. Про то, что Раиса Степановна не знала, что Оксана туда поедет, а кто-то знал. Про фразу «не допускай передачи», которую не пишут матери.