Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Фотографии. Десятки фотографий, неумелых, снятых издалека, иногда смазанных. Первая — школьная линейка. Девочка лет семи с огромным белым бантом. Лица почти не видно, снято через забор. Следующая — девочка постарше на качелях во дворе. Потом подросток с рюкзаком у школьного крыльца. Выпускной, белое платье, толпа, она в середине смеётся. Каждый год одна или две фотографии. Всегда издалека, всегда украдкой.

— Раз в год, — сказал Андрей глухо. — Раз в год она брала выходной, говорила, что к сестре.

Последняя фотография была снята два года назад. Молодая женщина в белом халате стоит у стеклянной двери аптеки, придерживая её плечом, смотрит куда-то в сторону, на кого-то за кадром и улыбается. Тёмные волосы собраны в хвост. Над дверью виден край вывески «Семейная», а за крышей вдалеке торчит красная кирпичная водонапорная башня с остроконечным шпилем.

Андрей взял эту фотографию в руки. Оксана видела, как он смотрит. Он смотрел долго, не шевелясь. Потом поднёс фотографию ближе к лицу. Потом тронул пальцем щёку девушки на снимке. Осторожно, будто боялся испачкать.

— У неё Светланины скулы, — сказал он. — И подбородок мой, смотри, упрямый.

Голос у него дрогнул и сорвался. Оксана отвернулась к окну, чтобы не видеть его лица.

— Жива! — прошептал Андрей. — Она живая? Живая.

Оксана смотрела в окно. На дне коробки под фотографиями она заметила ещё кое-что. Пачку старых автобусных билетов, перетянутых ниткой. Андрей их не видел. Он не видел ничего, кроме лица на фотографии. Оксана осторожно, одним движением вытянула верхний билет и опустила в карман пуховика. Только потом поняла, что делает, и не остановилась.

Вечером он пришёл к ней в сарай сам, сел на табурет, поставил на пол бутылку, но так и не открыл её. Руки у него были красные, в ссадинах, с содранной кожей на костяшках. Следы вчерашнего кладбищенского снега. Оксана достала из пакета Ткача тюбик мази и бинт.

— Давайте.

Он протянул руки, не споря. Она мазала ссадины осторожно, лёгкими движениями, как делала тысячу раз. Он смотрел, как она работает.

— Можно я спрошу? — сказала Оксана, не поднимая глаз от бинта.

— Спрашивай.

— Где вы были той ночью?

Он дёрнул руку. Оксана удержала.

— Ты всё-таки думаешь, что это я? — сказал Андрей.

— Водитель, письмо.

— Ты знаешь, какой он бывает?

— Я никому не верю, — сказала Оксана. — Я же вам говорила. Я спрашиваю, где вы были?

Он долго молчал. Она закончила один бинт и начала второй.

— Мы сдавали мост, — сказал он наконец. — Через Лозовую, выше по течению. Большой объект. Два года строили, банкет прямо на площадке, в прорабской. Водка. Начальство из области. Я напился.

Оксана мотала бинт.

— Она звонила мне несколько раз. — Голос стал совсем тихим. — Без пяти одиннадцать и в десять минут двенадцатого. Я знаю. Потом смотрел. Телефон в куртке. Куртка висела на стуле прямо у меня за спиной. Я видел, как он светится. Видел, Оксана. Каждый раз видел. — Он поднял на неё глаза. — И не взял. Думал, опять будет ругаться, что я пью, что не приехал к ужину. Думал, потом перезвоню. Она собрала Киру, взяла бумаги и поехала ко мне сама ночью по той дороге, потому что я не взял трубку.

Он помолчал.

— У неё был ночник, стеклянный грибок с оранжевой шляпкой. Он и сейчас там стоит на тумбочке. Я с той зимы не захожу в ту комнату. Сажусь у двери и сижу. — Он криво усмехнулся. — Когда ты на остановке сказала про лампу, я понял, что ты не врёшь. Только поэтому и соврал тому лейтенанту.

Оксана закрепила бинт. Руки её остались лежать на его руках. Она смотрела ему в лицо. Она видела сотни людей, которые врали, защищаясь. Так никто не врал. Он не защищался. Он просто наконец сказал это вслух в первый раз за все эти годы.

— Я вам верю, — сказала Оксана.

Андрей кивнул и отвернулся. Потом вдруг выпрямился, достал из кармана телефон. В его глазах впервые за все эти дни было что-то живое, почти мальчишеское.