Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Шульгу Оксана посадила в такси, сама проводила до ворот, придерживая под локоть по скользкой дорожке, как держала когда-то в машине скорой.

— Вы меня ненавидите, — сказал он у калитки.

— Не знаю, — честно ответила Оксана. — Пока не знаю.

Такси уехало. Она вернулась в сарай. Андрей сидел на её койке, держал в руках раскрытый жёлтый конверт и смотрел в стену.

— Это её почерк, — сказал он, не поднимая головы. — Светланин, я его узнаю из тысячи.

— Можно?

Он протянул ей лист в клетку.

Оксана читала медленно, потом ещё раз, губами, почти без звука. Потом закрыла глаза и повторила письмо про себя целиком, от первого слова до подписи. Так она запоминала карты вызова, так запоминала назначения, которые потом пропадали из журналов.

— Что? — спросил Андрей.

— Не допускай передачи ребёнка отцу, — сказала Оксана. — Вот это так мать не пишет.

— А как пишет мать?

— Не отдавай Киру Андрюше. Так пишет мать. Она это и написала в первой строке. А дальше кто-то будто переписал то же самое другим языком: «Не допускай передачи ребёнка отцу ни при каких обстоятельствах». Так пишут в бумагах, в постановлениях, в договорах.

Андрей взял у неё лист и снова посмотрел на него.

— Светлана была напугана, — сказал он глухо. — Напуганные пишут как угодно.

Оксана промолчала, но письмо уже лежало у неё в голове целиком, до последней запятой.

Ткач приехал в восемь часов. Андрей позвонил ему в половине шестого, когда за окнами ещё было темно. Раиса Степановна к этому времени уже уехала. Одна сумка, такси до автовокзала. Ни слова на прощание. На кухонном столе остались ключи от флигеля и аккуратно сложенный синий фартук.

Ткач долго держал письмо в руках, сидел за кухонным столом в пальто, не раздеваясь, и читал. Пальцы у него чуть заметно подрагивали.

— Похоже на Светланин почерк, — сказал он наконец. Голос был сдавленный. — Боже мой, Андрюша, похоже, похоже.

— Рая.

Ткач снял очки и потёр переносицу.

— Рая? Кто бы мог подумать. Я же её… Она же нам всем пироги пекла. — Он помолчал. — Дай мне это. У меня есть человек, почерковед, лучший в области. Через неделю будет знать, настоящее письмо или нет.

Андрей отдал конверт. Оксана, стоявшая у двери, открыла рот и закрыла его.

— И подумай вот о чём. — Ткач бережно убрал конверт во внутренний карман. — Рая — одинокая женщина, своих детей нет. Она обожала Киру. Могла она написать это письмо сама, подделать почерк. Она двадцать лет видела Светланины записки, списки покупок, открытки, а потом забрать девочку и отдать или продать бездетной паре за деньги. Такое бывает, Андрюша. Я видел такие дела. Она говорит, что спасала. Все так говорят.

Ткач тяжело вздохнул.

— Надо заявлять сегодня же. Пусть следствие ищет, где девочка. Это их работа. Где она сейчас?

— Уехала на рассвете.

Ткач поднял голову, и Оксана впервые увидела на его лице что-то похожее на испуг. Мелькнуло и тут же исчезло.

— Ты её отпустил, Андрюша? Она предупредит тех людей. Она позвонит им прямо с автовокзала.

Андрей молчал. Он об этом не подумал. Ткач поднялся, застегнул пальто. Проходя мимо Оксаны, он чуть задержался.

— Оксана Игоревна, как руки? Мазь помогает?

— Помогает, — сказала она.

— Вот и хорошо. — Он улыбнулся одними глазами. — Берегите себя.

Он уехал. Андрей сидел за столом, опустив голову на ладони.

— Она предупредит их, — повторил он. — Я сам её выгнал. Сам.

Оксана смотрела на синий фартук, сложенный на краю стола.

— Она уехала с одной сумкой, — сказала она. — Люди, которые столько лет хранят такую тайну, хранят и что-то ещё, что-то, от чего не могут отказаться.

— Что?

— Не знаю. Можно я посмотрю её комнату?

Флигель стоял тихий, выстуженный. Раиса Степановна выключила перед уходом обогреватель. Оксана обошла комнату медленно, как обходила квартиры на вызовах, когда больной не мог сказать, что принимал. Тумбочка пустая, кровать застелена, шкаф, несколько платьев, забытая кофта. Нижний ящик, где лежал конверт, пуст.