Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

— Я сейчас, — сказала она и вышла.

Он догнал её у флигеля. Не догнал даже. Она не убегала, просто шла к себе ровным шагом, не оглядываясь. Дверь за собой она не закрыла.

Её комната была маленькая, чистая до скрипа. Икона в углу. Вязаная салфетка на тумбочке. Фотография Светланы и Киры в рамке над кроватью. Раиса Степановна стояла посреди комнаты спиной к нему.

— Раиса Степановна.

Она не обернулась.

— Это вы, — сказал Андрей. — Вы её забрали из больницы.

— Я её спасала, — сказала она очень спокойно.

Потом обернулась, и он увидел её лицо, мокрое, но не кривое, не жалкое.

— От тебя.

Андрею показалось, что он ослышался.

— От меня?

Раиса Степановна подошла к шкафу, открыла нижний ящик, долго что-то искала под бельём, достала жёлтый пухлый конверт, мятый и потёртый на сгибах. Протянула ему.

— Вот, смотри. Семнадцать лет лежит.

Внутри были три бумаги: направление органа опеки на официальном бланке с печатью; отпечатанная на принтере записка в три строки: «Вербичи, районная больница. 22-го в десять утра спросить главного врача. Ребёнка сразу увести по адресу в направлении»; и сложенный вчетверо лист в клетку, вырванный из тетради.

Андрей развернул его и узнал почерк. Этот почерк он знал лучше собственного. Круглые буквы, Д с петлёй вниз, характерный наклон вправо.

«Рая, если со мной что-нибудь случится, не отдавай Киру Андрюше. Ты знаешь, какой он бывает. Не допускай передачи ребёнка отцу ни при каких обстоятельствах. Сделай всё, как написано в бумагах. Прости меня. Светлана».

Он читал это три раза. Буквы плыли.

— Где вы это взяли?

— В почтовом ящике, на второй день утром. Без марки, без адреса, просто «Рае», её рукой. — Раиса Степановна говорила быстро, будто все эти годы готовила эти слова и боялась, что не успеет. — Я решила, что Светлана оставила кому-то, на всякий случай, заранее, потому что за неделю до того она сидела у меня на кухне, вот тут, у этой печки, бледная, руки дрожат. Я спросила, что с ней. Она сказала: «Рая, я узнала страшное про нашу семью, про деньги», и потом уже в дверях: «Если со мной что-то случится, спаси Киру». Взяла меня за руку и сказала. Я думала, она про болезнь какую-то.

— А потом? Потом что?

— А потом ты вернулся с реки. — Раиса Степановна подняла на него глаза. — В первую же ночь водолазы ничего не нашли. Ты пришёл домой и разбил стеклянную дверь гостиной кулаком, потом стулом. Кровь по всему полу. Ты орал, выл и не узнавал никого. Я стояла на лестнице и смотрела, а утром в ящике было это письмо.

Она сжала руки в кулаки.

— Я тебя боялась, Андрюша.

Андрей смотрел на неё, потом на стеклянную дверцу шкафа за её спиной. Рука сама сжалась в кулак, замахнулась и остановилась в сантиметре от стекла. Раиса Степановна не шелохнулась. Она смотрела на его кулак без страха, только с бесконечной усталостью.

— Вот, — сказала она тихо. — Вот этого я и боялась.

Андрей медленно опустил руку.

— Семнадцать лет, — сказал он. — Семнадцать лет вы приносили мне чай каждое утро. Смотрели, как я… в годовщину, у той двери, и молчали.

— Я каждый год хотела сказать, каждый. — Голос у неё наконец сорвался. — А потом ты снова пил, снова бил стены. Я думала: а вдруг Светлана знала что-то, чего не знаю я? Она же мне написала своей рукой, а потом я уже не могла. Это же тюрьма, Андрюша, похищение. А я одна, у меня никого.

— Где она?

Раиса Степановна закрыла рот.

— Где моя дочь?

— Я отдала её хорошим людям, — сказала она твёрдо. — Хорошим. Её любят. Она выросла. Больше я ничего не скажу.

— Где?

— Не знаю, где они теперь. Столько лет прошло.

Андрей смотрел на неё очень долго, потом сунул конверт во внутренний карман куртки.

— Чтобы к утру тебя здесь не было, — сказал он.