Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Шульга вздрогнул.

— Рентген, — прошептал он. — Весной. Я каждый день мимо него ходил. Каждый день.

— Кто звонил?

— Я его не видел никогда. Только голос. — Старик поднял на Андрея мутные глаза. — Я его потом слышал ещё один раз шесть лет назад, когда я… когда фельшер… — Он повернулся к Оксане и не смог договорить.

— Вы ему позвонили, — сказала Оксана. — Сами, после того как я вас довезла.

— У меня остался номер, я испугался. Я думал, я умираю, и всё выболтал. — Шульга закрыл лицо ладонями. — А он сказал: «Не волнуйтесь, доктор, мы всё уладим». Через месяц сын пришёл и сказал, что пропали деньги. Я знал, что их никто не брал. Я их сам отдал. Сыну. Мне так велели.

Оксана стояла неподвижно. Ни слова, ни движения. Только пальцы, сжимавшие край одеяла, побелели.

— Вы пойдёте в полицию, — сказал Андрей. — Сейчас со мной всё это расскажете.

— Нет.

— Вы пойдёте?

— Нет. — Шульга выпрямился на табурете, и в его голосе вдруг прорезалась старческая твёрдость. — У меня сын, у него бизнес, долги, двое детей. Тот человек знает о нём всё. Я все эти годы плачу за это. Я и дальше буду платить, а сыну не дам.

Он тяжело поднялся.

— И ещё: сын позвонил следователю вечером после вас. Зайцева сказала, что Гончар приходил с беглой. Она уже знает, что вы вместе.

Андрей медленно выдохнул. Шульга пошёл к двери. На пороге остановился, держась за косяк, так же, как днём держался в своей прихожей. Обернулся к ним.

— Ту женщину, — сказал он, — в сером пальто… Я бы её узнал.

— Подождите, — сказала Оксана.

Шульга уже переступил порог. Он остановился, держась за косяк, и медленно обернулся.

— Вы сказали, девочка пошла к ней спокойно, — сказала Оксана. — Как к знакомой.

— Пошла, протянула руки — и всё.

— Дети после травмы головы, после такой ночи никому не протягивают руки. — Оксана смотрела не на Шульгу, а на Андрея. — Они кричат, прячутся под одеяло, цепляются за спинку кровати, к чужим не идут, а она пошла.

Андрей понял не сразу, а когда понял, оттолкнулся от стены.

— Значит, она её знала.

— Значит, знала.

Андрей вышел из сарая. Шульга беспомощно посмотрел на Оксану. Она пододвинула ему табурет обратно.

— Сядьте, Николай Фёдорович, ещё немного.

Андрей вернулся через несколько минут с толстым альбомом в бордовом кожаном переплёте. Оксана поняла: этот альбом он не открывал очень давно. На обложке лежала пыль, и он стёр её рукавом прямо на ходу. Он положил альбом старику на колени.

— Смотрите. Все, кто бывал в нашем доме, все, кто её знал.

Шульга надел очки на цепочке. Пальцы у него дрожали, страницы переворачивались с трудом. Свадьба, роддом, маленький свёрток в кружевах, первый шаг, море, ёлка, лица, лица, лица. Старик смотрел на каждую фотографию долго, щурясь, наклоняясь к лампе.

Во дворе хлопнула дверь флигеля. По снегу быстро прохрустели шаги.

— Андрей Петрович! — Голос Раисы Степановны был встревоженный, сонный. — Я свет в сарае увидела, думала, случилось что? Чаю вот принесла.

Она появилась в дверях с подносом: пузатый чайник, три чашки, сахарница. Из-под пальто выглядывала ночная рубашка, седые волосы были наспех заколоты.

Шульга в эту секунду перевернул очередную страницу. Шестой день рождения Киры. Декабрь, за месяц до реки. Гостиная в гирляндах. Кира в жёлтом платье стоит на стуле. На шее у неё новенькая серебряная ласточка на длинной ещё цепочке. Рядом смеётся Светлана, запрокинув голову. Чуть позади, у книжного шкафа, стоит Паша Ткач с бокалом, в очках, в тёмном свитере. Взгляд Шульги скользнул по нему, не задержавшись.

А в центре кадра, с огромным тортом в руках, на котором горели шесть свечей, улыбалась женщина в синем фартуке. Шульга поднял палец. Палец дрожал.

— Вот она, — сказал он.

Потом поднял голову от альбома, посмотрел на дверь, на женщину с подносом в руках.

— Вот она, — повторил он совсем тихо.