Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Андрей не ответил, он завёл мотор.

Шульги жили в новом доме у реки. Тот же дом, та же лестница, та же дверь, обитая коричневым дерматином. Оксана узнала всё сразу. Она шла по ступенькам, и ноги сами замедлялись.

Дверь открыл сын, лет сорока, грузный, в домашней футболке. Сначала он узнал Гончара, лицо стало вежливым, почти подобострастным. Потом за плечом Гончара увидел Оксану.

— Ты… — Он отступил в прихожую и ткнул в неё пальцем. — Ты воровка. Папа, папа, это она! Это ж она нас обчистила! Она же сбежала, по телевизору показывали.

Он выхватил из кармана телефон.

— Полиция? Тут эта беглая Лисовская. Да, воровка, которая…

— Положи трубку, — сказал Андрей.

— Ага, сейчас. Вы кто вообще?

— Сколько она у вас украла?

— Крупную сумму денег.

Андрей шагнул в прихожую.

— Я верну сегодня. Положи трубку.

Сын помедлил, посмотрел на Гончара, на его пальто, на часы на запястье. В трубке что-то спрашивали, он замешкался, а потом всё-таки назвал адрес и только после этого нажал отбой.

Из глубины квартиры, шаркая тапками, вышел старик, маленький, сухой, в вязаном жилете поверх рубашки. Белые пушистые волосы, очки на цепочке. Он держался за стену, увидел Оксану и остановился.

— Здравствуйте, Николай Фёдорович, — сказала Оксана.

Старик не ответил. Андрей достал из кармана серебряную ласточку и поднял её на цепочке. Ласточка медленно повернулась в жёлтом свете прихожей.

Шульга посмотрел на неё. Лицо у него стало серым, как бумага. Он схватился за косяк обеими руками.

— Я ничего не помню, — сказал он.

Голос был тонкий, надтреснутый.

— Я старый человек, у меня сердце, я ничего не помню. Уходите, пожалуйста, уходите.

— Вербицкая больница, — сказал Андрей. — Январь. Девочка шести лет. Вы подписали, что она умерла?

— Я ничего не помню.

— Папа, иди ляг. — Сын втиснулся между ними. — А вы вон. Сейчас полиция приедет, будете им рассказывать.

Андрей хотел что-то сказать, но Оксана тронула его за рукав.

— Пойдёмте, они и правда приедут.

Он ещё секунду смотрел на старика, потом развернулся к двери. Оксана задержалась на пороге. Шульга всё так же стоял у косяка, вцепившись в него, и смотрел не на Гончара, а на неё.

— Шесть лет я не понимала, за что, — сказала она тихо, только ему. — Теперь понимаю. Вы меня не обокрали, Николай Фёдорович, вы меня продали.

Она вышла, дверь за ней захлопнулась.

Ночью, в начале второго, у ворот остановилось такси. Андрей не спал. Он сидел на кухне с выключенным светом и смотрел на телефон, на экране которого был Пашин номер. Позвонить он так и не решился.

Камера на воротах показала маленькую фигуру в длинном пальто. Такси развернулось и уехало. Человек остался у калитки один.

Андрей вышел во двор. Шульга стоял, вцепившись в прутья калитки. Без шапки, белые волосы трепал ветер.

— В дом я не пойду, — сказал он, когда Андрей открыл. — В дом нельзя. Где она, фельдшер? Где она?

Оксана сидела на койке в сарае, завернувшись в одеяло. Она поднялась, когда дверь открылась.

Шульга вошёл, огляделся. Печь, железная койка, щербатая кружка на табурете. Он опустился на табурет без приглашения, тяжело дыша, долго молчал, потом снял очки и потёр глаза.

— Она не умерла, — сказал он.

Андрей прислонился к стене у двери. Оксана не двигалась.

— Она не умерла, — повторил Шульга громче, будто боялся, что его не услышали. — На третий день я отдал её женщине с бумагами. Направление опеки, всё как положено: печати, подписи. Бумаги были чистые. Я смотрел. Я хотел, чтобы они были грязные, они были чистые.

— Какой женщине? — спросил Андрей.

— Не знаю. Имени не спрашивал, не хотел знать. Немолодая, в сером пальто. Девочка к ней пошла. Спокойно пошла, как к знакомой.

— А запись? — спросила Оксана. — О смерти.

— Сам своей рукой. — Шульга смотрел на свои руки. — Так велели. Той ночью мне позвонили. В начале четвёртого её только привезли. Я был дома. Меня подняли с постели. Мужчина сказал, что знает, кто она, что девочку никому не показывать, никуда не сообщать, что утром третьего дня приедут и что больница получит всё, что ей нужно, а я получу покой.