Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Андрей вёл машину и молчал.

— Ты здесь не случайно, — сказала Оксана. — Тамара… Я с той ночи думала, что это значит. Она слышала мою историю. Я рассказывала ей про того врача, про деньги, как всем рассказывала. А она знала его фамилию. Она уже знала, куда увезли девочку.

Она повернулась к Андрею. Впервые за всё время в её глазах было что-то, кроме холодного спокойствия.

— Меня посадили не за кражу. Меня посадили за то, что я записала в карту его бред.

Андрей долго не отвечал, потом сказал, не глядя на неё:

— Или ты его правда обокрала? А теперь, когда подвернулся случай, мстишь. Удобная история, Оксана. Всё сходится одно к одному.

Она отвернулась к окну.

— Проверьте карту вызова, — сказала она, — если её ещё не сожгли.

Больше они до самого дома не разговаривали.

Ткач позвонил в полдень. Накануне Андрей рассказал ему про журнал в Вербичах. Всё до последней строки. Голос у Павла был осторожный:

— Андрюша, я всю ночь не спал. Я ведь звонил туда тогда, в Вербичи звонил. Мне сказали, детей не поступало, понимаешь? Мне в глаза соврали, а я поверил. Я себе этого не прощу.

— Ты не виноват.

— Послушай, я поднял кое-что среди бумаг. Тогда многое проверяли, ты помнишь, спонсоров районных больниц в том числе. Так вот, весной того года у Вербицкой больницы появился благотворитель. Подарил им новый рентгеновский аппарат. Очень дорогой, для района целое состояние.

— Кто?

Пауза.

— Фонд «Добрый край». Фонд Дубровского, Андрюша.

Андрей опустил руку с телефоном на стол, потом снова поднял.

— Андрюша, я ничего не утверждаю, — быстро сказал Ткач. — Я просто говорю, что есть. Ты помнишь, как он тогда хотел Светланину долю, как ходил вокруг неё? Только, Андрюша, без глупостей. Слышишь меня? Не езди к нему. Дай я сначала сам.

Андрей уже не слушал.

Офис «Магистрали» занимал три верхних этажа стеклянного здания в центре. Дубровский курил у входа с двумя замами. Грузный, в расстёгнутом пальто, громкий, с красным от мороза лицом.

Он увидел Гончара, выходящего из машины, и заулыбался.

— О, Андрюша, надумал насчёт сделки? Я же говорил, ты…

Андрей подошёл вплотную. Оксана осталась в машине, но дверь он не закрыл, и она слышала каждое слово.

— Ты купил мою дочь, — сказал Андрей громко, на всю площадку.

Замы попятились.

— За рентгеновский аппарат. Сколько он стоил, Валерий? Во сколько ты её оценил?

Улыбка на лице Дубровского застыла, а потом сползла.

— Ты чего несёшь?

— Вербицкая больница, твой фонд. Весна того года. Рентген.

— Какой к чёрту рентген? — Дубровский оглянулся на замов, будто искал свидетелей. — Фондом тогда мой зам рулил. Руденко. Я туда в жизни не заглядывал. Я подписывал, что он давал. Мало ли кому он там что дарил.

— Ты хотел Светланину долю.

— Хотел. И что? Все хотели. Это бизнес, Гончар, а не…

Дубровский вдруг осёкся и посмотрел на него внимательно, как смотрят на опасно больного.

— Слушай, ты опять ездил туда? В Крутой Брод? Да, каждый год ездишь, все знают. Тебе лечиться надо, Андрюша, серьёзно.

Замы переглянулись. С крыльца уже смотрели охранники. Какая-то девушка с папкой застыла в дверях.

— Не смей, — тихо сказал Андрей.

Дубровский бросил окурок в снег и растёр его ботинком.

— Знаешь что? — Он побагровел. — Ты меня при моих людях как собаку… Хорошо, хорошо, Гончар. На собрании я голосую против тебя и за сделку. И пусть твой Ткач хоть что говорит.

Он развернулся и ушёл в здание. Замы засеменили следом.

Андрей вернулся в машину и сел за руль. Руки у него тряслись.

— Он не знал, — сказала Оксана.

— Что он не знал?

— Он даже не понял, о чём вы говорите. У него лицо было как у человека, которого ударили в тёмном переулке. Ни за что. Он сначала растерялся и только потом разозлился.

— Он актёр, — отрезал Андрей. — Он двадцать лет в бизнесе. Он умеет делать лицо.