Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Андрей подошёл к столбику и опустился на колени. Оксана никогда не видела, чтобы взрослый мужчина делал это так, без звука. Он просто встал на колени в снег и начал разгребать его голыми руками. Сначала вокруг столбика, потом шире, туда, где должен был быть холмик.

Снег был плотный, слежавшийся, с ледяной коркой. Он разгребал его ладонями, пальцами, кулаками, пока не показалась мёрзлая земля. Сторож отвернулся, Оксана не отвернулась.

— Кира, — сказал Андрей земле тихо, будто боялся разбудить. — Кирочка, я тут. Я же говорил, папа рядом. Я же говорил.

Он не плакал. Он сидел на коленях у безымянного столбика, и руки у него были красные, в ссадинах, а голос ровный и страшный.

— Я тебя искал. Я правда искал. Я не знал, что ты здесь. Три дня. Ты три дня была живая. А я… Где я был эти три дня? Кира, где я был?

Оксана отошла к сторожу.

— У вас есть книга? — спросила она тихо. — Кого где хоронили?

— В сторожке. А вам зачем?

— Покажите.

В сторожке было жарко и пахло печным дымом. Сторож достал с полки амбарную книгу в клеёнчатой обложке, разлохмаченную по углам. Оксана листала её сама: январь, февраль, декабрь предыдущего года, номер 47.

Она прочитала строку, потом ещё раз, потом положила ладонь на страницу, будто боялась, что строка исчезнет.

— Это кто? — спросила она сторожа, указав пальцем.

Сторож надел очки, наклонился.

— Мужик замёрз на трассе, бродяга. Документов не было. Лет под пятьдесят. Я его помню.

— Мы с Сидоровичем его в декабре закапывали. Земля как камень была.

— В декабре, — сказала Оксана. — За месяц до того.

— Ну да.

— А в январе — девочку шести лет?

Сторож снял очки и почесал затылок под шапкой.

— Девочку я бы запомнил, — сказал он. — Детей тут у нас не было никогда, ни одного за все годы. Я бы запомнил. Это ж не мужика закапывать.

Оксана вышла из сторожки. Андрей всё ещё стоял на коленях у столбика. Она подошла, остановилась у него за спиной.

— Андрей Петрович.

Он не обернулся.

— Её здесь нет, — сказала Оксана. — В этой могиле лежит бродяга, мужчина. Его похоронили в декабре. Номер вписали в кладбищенскую книгу потом, первый попавшийся. Девочку на этом кладбище никогда не хоронили.

Андрей медленно поднял голову, посмотрел на столбик, на свои красные разбитые руки, снова на столбик.

— Я… — сказал он и замолчал. — Я сейчас с кем разговаривал?

Оксана не ответила. Он встал, покачнулся. Оксана взяла его под локоть крепко, как берут пациента, которого нельзя уронить. Он не отстранился.

У ворот сторож догнал их, запыхавшись, с книгой под мышкой.

— Вы спрашивали, кто писал? — выдохнул он. — Бумагу на захоронение. Я поглядел, там подпись главврача. Шульга подписывал. Николай Фёдорович. Он тогда больницей заведовал, потом на пенсию ушёл. В город к сыну, говорят, приехал.

Оксана остановилась так резко, что Андрей по инерции прошёл ещё шаг.

— Как? — переспросила она.

— Шульга Николай Фёдорович.

Оксана отпустила локоть Андрея, постояла, глядя куда-то мимо сторожа, на тёмные сосны.

— Что? — спросил Андрей.

Она заговорила не сразу, а когда заговорила, голос был почти ровный.

— Я знаю этого человека. За кражу у него я отсидела шесть лет.

В машине она рассказывала, глядя в боковое окно, будто там, в белых полях, прокручивалась плёнка.

— Шесть лет назад. Вызов ночью. Инфаркт. Мужчина за семьдесят. Квартира в новом доме у реки. Сын открыл. Бледный, суетится. Старик на кровати, давление падает. Я его откачала, а мы повезли. В машине он пришёл в себя и всю дорогу говорил.

— Что говорил?

— Бредил. Я так решила. Держал меня за руку и повторял: «Я её отдал. Я отдал девочку. Я не хотел. Мне велели. Я отдал».

Оксана помолчала.