Андрей разрешил беглой Оксане переночевать в сарае, но она знала подробности исчезновения его дочери

Строка была заполнена синей шариковой ручкой, торопливым почерком дежурной медсестры. Оксана прочитала её вслух. Не сразу. Ей пришлось на секунду остановиться.

— 2:40. Неизвестная. На вид около шести лет. Доставлена попутным транспортом. Водитель данных не оставил. Закрытая черепно-мозговая травма, переохлаждение. — Она сглотнула. — При себе, на шее, серебряная подвеска в виде птицы.

Андрей опустился на пол, не упал, а сел медленно, спиной к стеллажу, прямо на холодный бетон, как сидел каждый год у двери детской. Он смотрел перед собой и ничего не видел.

Оксана присела перед ним на корточки. Обнимать его она не стала.

— Дышите, — сказала она тихо. — Дышите, Андрей Петрович. Вдох. Она была здесь. Она была живая. Слышите меня? Она доехала.

Он кивнул, не глядя на неё.

— Всю ночь, — прошептал он. — Паша звонил всю ночь. Как же? Как же так?

Оксана поднялась. В журнале, в графе «Исход», стояла отметка: номер страницы, куда перенесена запись. Она нашла эту страницу в том же месяце, три дня спустя. Другие чернила, чёрные, другой почерк, крупный, с сильным наклоном.

Оксана прочитала и не сразу смогла произнести это вслух. Андрей поднял голову. Он увидел её лицо.

— Что там?

Она повернула к нему журнал.

— Неизвестная, около шести лет. На третьи сутки — смерть.

Внизу стояла размашистая подпись главного врача, которую невозможно было прочитать. Андрей смотрел на эту строку так долго, что лампа под потолком успела дважды мигнуть и загореться снова. Потом он закрыл журнал не резко, а бережно, как закрывают крышку гроба, когда прощание окончено.

— Всё, — сказал он. — Вот и всё.

Он поднялся с пола, опираясь на стеллаж, отряхнул брюки. Лицо у него было спокойное, почти безразличное. Так выглядят люди, у которых внутри только что умерло окончательно.

— Поехали.

— Подождите, — сказала Оксана.

Она снова открыла журнал на той странице, наклонилась к ней близко, почти касаясь бумаги носом.

— Первую запись делала дежурная сестра синей ручкой, мелко, торопливо. — Она провела пальцем по строке. — А эту делал другой человек, чёрными чернилами, крупно, с нажимом. И смотрите, он пишет: «Смерть на третьи сутки». А диагноз, причина? Где отёк мозга, где пневмония? Ничего, одно слово.

— Какая разница? — глухо сказал Андрей.

— Разница есть. — Оксана выпрямилась. — Неопознанного ребёнка с травмой без вскрытия не хоронят никогда. Это судебная медицина. Это обязательно. Должно быть направление в морг, протокол, заключение. Где они?

Андрей смотрел на неё. Спокойствие медленно сходило с его лица.

Заведующая архивом, которую они вызвали снизу, долго листала другой журнал, потоньше, с надписью «МОРГ» на корешке. Потом ещё раз. Потом сняла очки и посмотрела на них поверх стола.

— Странно, — сказала она. — За ту неделю у нас ни одного — ни взрослого, ни ребёнка. А у нас каждый через морг проходит, без этого не выписывают.

— А где её похоронили? Если похоронили? — спросила Оксана.

Заведующая открыла третью книгу, книгу выдачи тел.

— Вот. За счёт района. Вербицкое кладбище, участок невостребованных, номер 47.

Андрей взял у неё книгу. Номер был вписан всё тем же крупным почерком, чёрными чернилами.

— Она там, — сказал он, не спросил, а сказал.

— Или нет? — ответила Оксана.

Утром Раиса Степановна подавала завтрак молча, как всегда. Перед Оксаной снова стукнула о стол щербатая кружка.

— Поедем в Вербичи, — сказал Андрей, не притрагиваясь к еде, — на кладбище.

Половник в руке Раисы Степановны остановился над кастрюлей.

— В Вербичи? — переспросила она.

— Вы там бывали?

— Нет, — сказала она быстро. — Никогда. Дорога туда плохая. — И отвернулась к плите.

Вербицкое кладбище лежало за посёлком, на склоне у леса. Покосившиеся оградки, кресты по пояс в снегу, редкие чёрные вороны на соснах. Сторож, старик в собачьей шапке, долго не мог понять, чего от него хотят. Потом понял, взял лопату и повёл их по нечищеной тропе в дальний угол, к самому лесу.

— Тут у нас которые без роду, — сказал он, — неизвестные. За счёт района хоронили. Сорок седьмой. Вон он.